nmkravchenko (nmkravchenko) wrote,
nmkravchenko
nmkravchenko

Category:

Самоубийство и бессмертие

 
 
 
 

 
7 мая 2011
 
       Сегодня 10-летняя годовщина смерти Бориса Рыжего.

        

                 
                    «Он умер, но мелодия осталась»  
Это строка из стихотворения Бориса Рыжего о Бахе. Строка, которую можно было бы отнести и к нему самому.
 Он покончил с собой  на рассвете 7 мая 2001 года. Сейчас ему было бы 36. Ничто, кажется, кроме самих стихов, не предвещало трагедии. Интеллигентная семья, благополучная биография, признанный всеми и всюду талант.  
В 1995 году в литературном приложении к газете «Горняк» Свердловска были впервые опубликованы стихи студента 4 курса геофизического факультета Бориса Рыжего:

Было всё, как в дурном кино,
но без драчек и красных вин –
мы хотели расстаться, но
так и шли вдоль сырых витрин.
И, ценитель осенних драм,
соглядатай чужих измен –
сквозь стекло улыбался нам
мило английский манекен.
Улыбался, как будто знал
весь расклад – улыбался так.
«Вот и всё, – я едва шептал. –
Ангел мой, это добрый знак...»
И – дождливый – светился ЦУМ
грязно-жёлтым ночным огнём.
«Ты запомни его костюм –
я хочу умереть в таком...»

Все его стихи – о любви и о смерти. Ни о чём другом Рыжий не хотел, а может, и не умел писать.

Я умру в старом парке
на холодном ветру.
Милый друг, я умру
у разрушенной арки, –
чтобы ангелу было
через что прилететь.
Листьев рваную медь
разорвать белокрыло...


Подробнее о Борисе Рыжем:
- в моей книге "Ангелы ада"  (стр.106-118, 85-89, 98, 102,);
- в эссе "Смерть, где жало твоё? Часть вторая"(стр.16-20);
- в эссе "О красоте и красивости"

Как-то на школьной практике Борис запальчиво сказал в пространство: «Вот вы сейчас смеётесь, а потом мои стихи впишут в хрестоматии, и ваши дети будут их учить в школе». Это не бахвальство. Он знал себе цену. «Мы все лежим на площади Свердловска, где памятник поставят только мне». «Сквер будет назван именем моим». А вот я уверена, что это так и будет. Когда-нибудь обязательно будет. Это редкий, штучный поэт. Он, как никто, выразил своё время. И не только его сленг, чернушность, но и его музыку, свет. Он создал свой мир в поэзии, мир челябинских заводских окраин, свердловских подворотен и скверов, жесткий мир уродливых перестроечных времен. И над всем этим – чистая мелодия тоски, вечной разлуки, душевной боли, в которой – ни звука фальши. И – эта неповторимая интонация. Непредсказуемость. И мрак, и свет – всё в одном флаконе. Для меня это сейчас поэт №1. В том же ряду, что и Есенин, Высоцкий. Только – тоньше, глубже, неповторимей. Рыжий – это явление типично-уникальное для России. Это поэт народный во всех смыслах. Он вошёл в русскую поэзию чисто по-русски: самосжиганием дотла.

Мир свердловской окраины. 
Подворотни, кенты. 
Было сердце изранено, 
несмотря на понты. 

Иудейская нация. 
Мусора, кореши... 
За блатной интонацией –
беззащитность души. 

Не тюрьма, не котельная, 
не в терновом венце, 
но пугала смертельная 
тень на юном лице. 

Никакой совместимости – 
лучше пропасть во ржи! 
И не надо красивости, 
вашей фальши и лжи. 

Нет, не словочеркание, – 
грусть, берёзка, ветла, – 
было самосжигание, 
так по-русски, дотла! 

Что-то жаркое, жалкое 
мне уснуть не даёт. 
Скверы, арки и ангелы 
помнят имя твоё. 

От накликанной гибели –
до небесных верхов... 
Я не знаю пронзительней 
и больнее стихов. 

В октябре 2004 года накануне 30-летия Бориса Рыжего и трехлетия со дня его смерти я провела в Областной научной библиотеке посвящённый ему вечер. Народу пришло несколько меньше, чем ходит обычно на известные имена, но человек 200 было. Материал мной был собран свежайший, из интернета и новых сборников поэта, ещё не дошедших до Саратова. Люди слушали, затаив дыхание. После лекции окружили, долго не отпускали, засыпали вопросами и просьбами дать почитать Рыжего, потом дома весь вечер не смолкали звонки. Наши СМИ, как всегда, отмолчались, сделав вид, что не заметили ни этого вечера, ни двойной посмертной даты поэта. Но к этому мне было не привыкать. И вдруг – спустя полгода – в апреле, когда я уже закончила цикл из 10 вечеров, газета «Саратовские вести» разразилась запоздалой рецензией на вечер Рыжего. Она была помещена под аршинным заголовком «Борис Рыжий и его ангелы». Автор – Оксана Ефремова. Рецензия трусливо была замаскирована под некий «Роман с продолжением» (её подзаголовок), хотя продолжения потом никакого не последовало. Странная, прямо скажем, была рецензия. Нигде не упоминалось моего имени, его заменяло безликое «ведущая», ни слова не было сказано о начале нового литературного цикла, о котором авторша никак не могла не знать. Но у неё была другая задача – мелкая и подленькая – дискредитировать то, что говорилось на том вечере, да и вообще всё, что я делаю, отбить у людей всякое желание приходить на поэтические вечера. Но делалось это очень осторожненько, с хитрецой, с оглядкой и, что называется, с «подтекстом». Приведу несколько цитат.
«В Саратовской областной библиотеке поминали екатеринбургского поэта...» Дальше идет абзац, целиком списанный Ефремовой из «Знамени»: «Борис Рыжий, возможно один из немногих современных авторов-поэтов, который сумел завоевать провинцию… И в сегодняшней популярности Рыжего, безусловно, огромную роль играет его трагическая смерть. Таким образом, история гибели Рыжего, живущего на этой земле автора своих стихов – становится историей зарождения славы Рыжего-поэта, стихи которого живут «сами по себе». На самом деле все эти слова принадлежат М.Гундарину («Знамя», №4, 2003 г., с. 177). А вот дальше пошло уже ее собственное «творчество».
«Собравшиеся в зале люди с поэзией Рыжего явно не были знакомы. Во всю стену им демонстрируют большую чёрно-белую фотографию поэта. Большие, слегка оттопыренные уши, по-детски искривленный рот, миниатюрная рука, неумело держащая сигарету...
– Какое хорошее лицо! – вздыхает моя соседка справа.
– Красавец! – вторит ей подруга.
Тут-то мы и узнаём, что Рыжего любили женщины. Любили, потому что чувствовали «скорую разлуку». А он, в свою очередь, жалел дурачка Петю и девушку в трамвае, которой муж не дал денег на кофточку. Всё это – краткие пересказы сюжетов некоторых его стихотворений».
В статье намеренно оглуплялась и примитивизировалась моя речь (надо ли говорить, что такого плоского «пересказа» не было и в помине!), «ненавязчиво» подчёркивался преимущественно пожилой возраст слушателей, намекалось на их невысокий интеллектуальный уровень.
«Старушки сопят и тихо переговариваются друг с другом: «Тридцать пять минут, не успеем на «Газель»...»
Такое впечатление, что журналистка не лекцию слушала, не стихи поэта, а подсаживалась к старушкам и подслушивала их разговоры, радостно строча в блокнотик, когда удавалось услышать то, что хотела.
«Молодой человек выбегает к микрофону и начинает агрессивно рубить воздух «ненормативными» стихами. На слове «х...» старушки испуганно вздрагивают. На слове «б...» – закрывают глаза и говорят: «О Господи!».  
Привить им маргинальную поэзию довольно сложно, но... возможно. Им показывают фотографию Рыжего, они начинают любить это бледное удлинённое лицо. Эти скорбные выразительные глаза. Потом хорошо поставленный голос из динамиков читает стихи Рыжего про смерть и похороны. Приводит отрывки из рассуждений молодых поклонников поэта, которые называют его «смелым мальчиком». Смелым – потому что нашёл в себе силы уйти. Реклама смерти получается чёткой и красивой, как чёрно-белая фотография на стене... Хочется встать и зааплодировать.
...В туалете – длинная очередь. Поправляют шапочки, завязывают шарфы. У гардероба один из редких представителей молодежи говорит: «Я вообще не поклонник матерного творчества...»
Помню, придя в тот вечер домой, просматривая списки отметившихся слушателей, я с удивлением обнаружила среди них фамилию этой репортёрши, до того ни разу не «осчастливившей» мои вечера своим посещением. Я тут же позвонила ей, чтобы узнать впечатление. Тон у неё был настороженный, вкрадчивый, чуть растерянный.
– Лекция хорошая, но... (пауза).
– Что «но»?
– Стихов мало звучало.
(Я потом не поленилась посчитать в лекции: 57 стихов. Это вместе со стихами Леонида Губанова, о котором тоже шла речь на этом вечере (20 лет со дня смерти), но в рецензии почему-то об этом умалчивалось).
– По-моему, как раз очень много. Больше, чем обычно. И потом – это же всё-таки лекция, а не концерт, не могут звучать одни стихи.
– А почему не прозвучало стихотворение про дурачка Петю, которого хоронили без музыки? По-моему, это самое гениальное его стихотворение.
– А по-моему, далеко не самое. Всё невозможно вместить в один вечер. Но это стихотворение упоминалось.
Потом этот «недочёт» получил в опусе журналистки следующее воплощение:
«На улице идёт колючий мелкий снег, блуждают одинокие пьяные и доносятся взрывы хохота с остановки. В дорогом магазине «скидка – 60%», стою у витрины, натягивая капюшон, и пытаюсь припомнить единственное стихотворение Рыжего, которое я знаю наизусть. И которое почему-то не читали хорошо поставленным голосом.

«А когда он умер, тоже
не играло ни хрена.
Тишина, помилуй Боже!
Плохо... Если тишина...»

Ну что тут скажешь? Недавно выступал по ТВ К. Райкин, высказывая многие близкие мне мысли о критериях искусства и востребованности художника. Он, в частности, говорил: «Достучаться можно почти до каждого. Ну, бывает, правда, какой-нибудь толстокожий попадётся, который вдруг выйдет в буфет...» Оказывается, не до каждого. Во всяком случае, до этой филологини, начинающей писательницы, участницы семинара молодых писателей в столице, достучаться не удалось. Даже такими стихами. Помню, я тогда спросила по телефону, что побудило её прийти на вечер.
– Друзья посоветовали, – уклончиво сказала она.
Видимо, эти друзья дали ей и соответствующую установку, как воспринимать и оценивать мою деятельность.
– Собираетесь писать о Рыжем? – осведомилась я.
– Ну... (помялась она). Не то, чтобы именно о нём... В общем контексте.
И вот такой вот «контекст» был выдан ею полгода спустя. Что вынесла молодая писательница с этого вечера? Что ей запомнилось? «Большие оттопыренные уши» поэта? Длинная очередь в туалет? Может быть, в этом было всё дело, потому ей так не терпелось «встать и зааплодировать», то есть чтобы всё поскорее закончилось? Дорогой магазин со «скидкой 60%», куда она направилась после того вечера? Своё отражение в его витрине? Зачем вообще нужно было писать и печатать весь этот вздор? Что читатель вынесет из этой пустой, невразумительной заметки? Что какая-то неведомая ведущая проводит неизвестно зачем какие-то скучные вечера «матерного творчества»?
Уж сама-то она, О. Ефремова – читалось между строк «романа» без «продолжения» – и тоньше, и умнее, и глубже, и уж она-то провела бы такой вечер намного интереснее, и пришли бы к ней на него не старушки, а молодые интеллектуалы. Но тогда тщательней надо было компромат собирать, а то как-то неубедительно получилось. Подумаешь, не прозвучало единственное стихотворение, которое знала журналистка. Но она ведь и так его знала, по её словам, «наизусть». Зато прозвучало 57 других, неизвестных ей прежде, которые теперь узнала. А песни на стихи Рыжего под гитару в прекрасном исполнении Светланы Лебедевой! А слайды редких фотографий из семейного архива поэта! Но вместо признательности за всё это – высокомерное «фи», старательно состроенная гримаска пренебрежительного снобизма.
Я не знаю, что там пишет Ефремова в своих рассказах, но мне заранее уже не хочется их читать. Кто-то очень точно сказал, что поэзия – это увеличительное стекло, которое усиливает чувства человека. Если усиливать нечего – она бессильна. И такого обделённого эмоциями можно лишь пожалеть.
Стихи Бориса Рыжего – для тех, кто наделён от природы даром тайнослышания, для кого не закрыт сокровенный поэтический смысл вещей. О. Ефремова, видимо, в число этих людей не входит.
...И снова память высвечивает юное лицо на экране со шрамом на щеке, сигарету меж пальцев, отрешённый задумчивый взгляд. И голос, звучащий из динамиков в напряжённой звенящей тишине зала:

Благодарю за всё. За тишину, 
за свет звезды, что спорит с темнотою.
Благодарю за сына, за жену,
за музыку блатную за стеною.
За то благодарю, что, скверный гость,
я всё-таки довольно сносно встречен –
и для плаща в прихожей вбили гвоздь,
и целый мир взвалили мне на плечи.
За всё, за всё. За то, что не могу,
чужое горе помня, жить красиво.
Я перед жизнью в тягостном долгу,
и только смерть щедра и молчалива.
За всё, за всё. За мутную зарю.
За хлеб. За соль. Тепло родного крова.
За то, что я вас всех благодарю.
За то, что вы не слышите ни слова.


PS. Сегодня - день рождения Николая Заболоцкого (1903-1958). 




    Меня всегда занимала его идея бессмертия, которую он развивал в своих натурфилософских поэмах, аккумулируя в них, в свою очередь,  идеи Вернадского, Циолковского, Филонова, Хлебникова – о кровной связи всего живого: людей, животных, растений. Заболоцкий утверждал, что смерти не существует. В основе этого утверждения лежала мысль, что если каждый человек – часть природы, а  природа в целом бессмертна, то и каждый человек бессмертен. Смерти нет, есть только превращения, метаморфозы. В стихотворении «Кузнечик» он писал:

Настанет день, и мой забвенный прах
вернётся в лоно зарослей и речек.
Заснёт мой ум, но в квантовых мирах
откроет крылья маленький кузнечик.
Довольствуясь осколком бытия,
он не поймёт, что мир его чудесный
построила живая мысль моя,
мгновенно затвердевшая над бездной.

     Идея метаморфоз и бессмертия занимала Заболоцкого ещё в юные годы и возникла под влиянием сочинений Лукреция и Гёте. Он отрицал принципиальное различие между живой и неживой материей – и та, и другая в равной степени составляет целостный организм природы. Пока существует этот необъятный организм, человек, носитель его разума, орган его мышления, не может исчезнуть бесследно. Посмертно растворившись в природе, он возникает в любой её части – в листе дерева, птице, камне – передавая им хотя бы в небольшой степени свои индивидуальные черты и соединяясь в них со всеми живущими ранее. А с другой стороны в процессе своей жизни человек объединяет в себе все предшествующие формы бытия. В человеке – весь мир, но и человек – во всём мире. Заболоцкий писал об этом в стихотворении «Метаморфозы»:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь, –
на самом деле то, что именуют мной, –
не я один. Нас много, я живой.
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
я умирал не раз. О, сколько мёртвых тел
я отделил от собственного тела!
И если б только разум мой прозрел
и в землю устремил пронзительное око,
он увидал бы там, среди могил, глубоко
лежащего – меня! Он показал бы мне –
меня, колеблемого на морской волне,
меня, летящего по ветру в край незримый, –
мой бедный прах, когда-то так любимый,
а я всё жив!

Подробнее об этом - в моём эссе "Смерть, где жало твоё? Часть вторая." стр.21-24.      

Tags: Борис Рыжий, Николай Заболоцкий, вечер в библиотеке, идея бессмертия, метаморфозы, самоубийство, стихи о смерти
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments