May 13th, 2011

Любовь моя, сокровище...

           




3 мая 2011

           Если взялся за гуж – что с того, что не дюж,
           должен вынести ношу двуногих.

           Я пишу эти строки по адресу душ,

           для таких же существ одиноких.

Ни к каким себя группам не отношу,

что на ниточках – марионетки.

Я на нитке другой над обрывом вишу –

Ариадниной тоненькой нитке.



Люди, далёкие от творчества, часто задают мне вопрос: "О чём можно писать столько стихов? Ну о чём?" Всё вроде описано, ничего особенного не происходит в твоей жизни, всё с годами устоялось, вошло в свою колею. Да, но всё время что-то происходит в тебе, в твоей душе, в твоём внутреннем мире.



Что я такое пишу и о чём -

жанра не знаю и цели.

Лишь бы слова, что струятся ручьём - 

больше во мне не болели.

           Чёрту сигналил ли мой бубенец,

к Богу ль дорогу мостила?

Лишь бы оно поскорей, наконец,

кончилось и отпустило.



И ещё что заставляет тебя писать - это знакомая каждому пишущему иллюзия, что "вот только разрешусь от бремени - и мир в стихе моём нетленном // предстанет неподвластным времени//, пронзительным и просветленным". Но - нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. И отзовётся ли вообще.


Мне кажется, я живу в маяке,

где зажигаю огонь,
чтобы корабль, что плывёт вдалеке,

не канул меж берегов.


Чтобы однажды один из ста

мой увидал бы свет, 

чтобы доплыл, уцелел, пристал…

Но никого нет.


 
Писалось это "в минуту душевной невзгоды" и хотелось бы
убедиться с помощью этого журнала, что это не так.


  Стихи я пишу давно, сколько себя помню. Но первую книгу удалось издать только к 35 годам. Первая презентация этого сборника состоялась в Центральной городской библиотеке. Первое в жизни интервью, которое взяла у меня тогдашняя "мисс Пресса"Анастасия Карякина.  

  О чём в нём шла речь? О каких-то жизненно важных для меня вещах, истинах, которые я для себя открыла. Как сохранить в себе поэтическое состояние, необходимое для творчества, не скатиться на бытовой уровень, в то время как "жизнь везде достаёт", удержать однажды взятую тобой высоту? В чём преимущество творческого человека над обывателем? Кому легче выжить - прагматикам или романтикам, материалистам или идеалистам? (Обо всём этом - кому интересно - здесь)


  Стихи из моей первой книги "Любовь моя, сокровище..." читали
 студентки театрального факультета Кира и Оксана (к сожалению, не помню их фамилий). Читали бесплатно (это сейчас студенты требуют платы за каждое прочитанное или пропетое слово, а тогда - в конце 90-х - это было абсолютно бескорыстно и самозабвенно). Возможно, я не объективна, но лучшего чтения мне за всю жизнь слышать не приходилось. Желающие могут убедиться.  


***

Любовь моя, сокровище,

откуда ты, откуда?!

Прекрасное чудовище,

чудовищное чудо...


Телесное вместилище,

неужто ты — предел?

Неужто ты — хранилище

всего, что сон мне пел?


А явь неукротимее,

неистовей мечты...

Любимый мой, любимый мой,

да вправду ль это ты?!



                       ***

Так беспрепятственно любить,

так безоглядно,опрометчиво...

Миг торопить до дна испить

из чаши Эроса беспечного.


И что там будет или нет -

вперёд не думать, не загадывать.

Из вороха грехов и лет,

как из охапки роз, выглядывать...



   



                                          ***

Мы вместе — о чудо! - пускай ненадолго, -

завидуй, прохожий, судачь!

Простит нам измену песчаная Волга,

дремотная суетность дач.


Нас ждут сумасшедшие южные ночи.

Вскипает и пенится кровь.

Да здравствует море! Да здравствует Сочи!

Да здравствует наша любовь!


Отныне мы знаем, как выглядит счастье,

когда оно — вслед за тоской, -

как солнце, как ветер, распахнутый настежь,

как кружево пены морской!


Укрыться в пучине, в берлоге, в пещере,

в чертогах платановых рощ...

Мы будем как дети, как дикие звери,

в купели омоет нас дождь.


В громовых раскатах и всполохах алых

покрепче меня обними.

Прости меня, Боже! Храни меня, Дьявол!

Люби меня, милый. Аминь.





***

Выше окон, выше крыши,

выше солнца синева!

Неужели ты не слышишь,

как во мне кричат слова?


А снега уж не отбелишь,

в лужах моют их лучи...

О тебе лишь, о тебе лишь

и капели, и грачи.


В мире мне, как в шубе, тесно,

и сосулькой тает грусть.

Я шепчу тебя, как песню,

как молитву, наизусть.


И несёт всё выше, выше

тёплой нежности волна.

Неужели ты не слышишь,

как во мне кричит весна?


  (На эти стихи была написана песня. Послушайте её.)

 


                                         ***

Ночное небо за окном

и вековечный дождь.

А я молила об одном -

чтоб не кончалась дрожь.


Он был замешан на крови,

на таянье снегов.

И беспредел моей любви

не ведал берегов.



***

Полюбите меня, пощадите...

Бьюсь устало в окно судьбы.

Словно бабочка, что, не видя, -

на огонь смертной надобы.

Крылья хрупкие. Сердце слабо.

Я не бабочка. Просто баба.


***

О любовь моя, чудо чудное!

Безрассудная, неподсудная,

неусыпная, ненасытная,

сохнут сильные от красы твоей.


Даль без берега, свежесть вереска,

сердце бедное бьётся вдребезги.

В острова твои все мы высланы.

Все слова твои кровью писаны.


                                                   ***

Предсонный сумрак тонок и непрочен.

Безгласны и бесстрастны небеса.

Но вот блеснула шлейфом фея ночи -

открыла мгла алмазные глаза.


О вечно новый замысел извечный!

Облит сияньем лунным окоём,

касаньем лёгким путь намечен Млечный,

и только мы, и мы с тобой вдвоём.


И всё смешалось — губы, руки, мысли...

Творец небесный шлёт свои дары.

Как грузно звёзды гроздьями нависли,

как грозно содрогаются миры...


***

Лес встречает соловьиною свирелью,

обучает нас отваге и смиренью.

Небеса полны волшебного свеченья.

Остальное — без вниманья, без значенья.


Лес постелит нам атласную перину.

Это вечно, человечно и зверино.

Перед смертью не надышишься озоном.

Остальное — вне сюжета, вне резона.


   


***

Манят миры заоконные,

только спешу я домой.

Ты — моё небо законное,

месяц подаренный мой.


В синих просторах горбится

профиль его земной.

Что без тебя мне город сей,

бог с нею, со страной!


Мир отделён портьерами.

Тихо свечу затуши...

Будешь кружить потерянно

в безднах моей души.


Шарик, который вертится,

нежен и невесом.

Мне до сих пор не верится,

что это всё не сон.


   


***

Ради чуда нашей встречи

всем прощаю, кто оставил.

Обручило нас колечко

в рук твоих простой оправе.


С новый годом нашей жизни!

Что прекраснее сегодня

этой сказки новогодней,

что когда-то мы сложили?

Эхо опыта чужого,

скучных сплетен гул трескучий -

только отзвук искажённый

наших подлинных созвучий.


До того мы тесно слиты,

что не знаю, где ты, где я,

словно части монолита,

что един и неразделен.


Никому я так не верю.

За тобой — как за державой.

Жизнь одним порывом мерю -

лишь к щеке прильнуть шершавой.


За небесной синей птицей

загнала Пегаса в мыле...

Сто грехов потом простится

нам за то, что мы любили.


Послушайте песню Светланы Лебедевой на стихотворение из этого цикла "Школьная контрольная."

***

Школьная контрольная.

Тщетно — не решу.

Но сижу довольная -

я стихи пишу!


И задачи с тыщами

сводятся к нулю...

Не сказать, не высчитать,

как тебя люблю.


Крутит жизнь бессонное

пёстрое кино.

Марши Мендельсоновы

минули давно.


Плёнка даром тратится,

и в итоге — нуль.

Я — в домашнем платьице

посреди кастрюль.


То к тазам со сливою,

то — к карандашу...

Но брожу счастливая -

я стихи пишу!


Пусть пирог я выброшу,

щи пересолю,

но зато я выражу,

как тебя люблю!


Эти и другие стихи из моей первой книжки можно прочесть здесь.

Гармония момента

  
 
 
 
 
 

 

4 мая 2011.


Стихи неотделимы от твоей жизни. С одной стороны, они пожирают её, твоё время , твои нервные клетки, а с другой - они её отражают, запечатлевают и таким образом сохраняют. Стихи - это остановленные мгновения, фотографии твоих чувств и мыслей на фоне времени.


 


 


       Жизнь пишущего человека - это безотходное производство. В этом смысле пишущему чел-ку повезло. Все вокруг существуют в 3-х измерениях, а он, предположим, в 4-х... То есть он на более высокой ступени эволюции. Это всё банальные истины на самом деле. Творчество и осложняет, но и облегчает жизнь. Тебе есть куда спрятаться, уйти, эмигрировать, абстрагироваться от этой невыносимо земной жизни. Как говорил Бродский, "поэзия - это альтернативное существование".


А в башне из слоновой кости

нет места суете и злости,

неважно там, какой здесь век.

И жить уж потому не скушно,

что есть Лиснянская и Кушнер,

Лариса Миллер, Таня Бек.





Стихи - это попытка гармонизировать хаос жизни и тот ад, что порой носишь в душе. Моя последняя книга называется "Гармония момента". Гармония момента - это тот высший смысл, который нужно найти, увидеть в проявлениях повседневности, вылущить ядро этого смысла из шелухи злобы дня. Это трудно. Это тоже творчество, но то, что касается не описания жизни, а самого проживания её. Не всегда это удаётся, потому что на каждом шагу нас окружают диссонансы, которые искажают, заглушают гармонию жизни. Поэтому стихи у меня редко бывают благостными и розовощёкими, как в юности. Слишком много потерь, слишком много вокруг того, что причиняет боль, горечь.

Слишком много правды – это больно.

Я устала от её лица.

От её речей остроугольных,

от её тернового венца.

Пальцы ослабели и разжаться

могут от холодного свинца.

Хоть немного лжи – чтоб подержаться.

Чтобы продержаться до конца.



   

 

Цикл "Гармония момента" на "Стихах.Ру".
Песня Светланы Лебедевой "Слепая ночь" на одно из стихотворений книги.

Об "Отщепенке" и отщепенцах

 
 
 
 

 
5 мая 2011.

Я не принадлежу ни к каким местным литературным тусовкам и творческим сообществам, существую автономно. Так сложилось. И никакой потребности в примыкании к ним не испытываю. Мне гораздо лучше и свободнее дышится наедине с собой. "Я сейчас ни с этими, ни с теми, я сейчас с собой наедине", - писала я когда-то. Групповщина, клановость воцарилась не только во власти, но и в литературной среде. Что опасно в таких замкнутых сооществах? Круговая порука, комплиментарная зависимость друг от друга, отсутствие притока свежего воздуха. Инстинкт творческого выживания, самосохранения выталкивает поэта из этих затхлых кружков, вынуждает рвать цеховые связи. А этого там не прощают: культурного одиночества, неприобщённости к своей тусовке. Последствия могут быть весьма ощутимыми: от демонстративного игнорирования и замалчивания до откровенной травли.


Как все мыслящие инако,

я выламываюсь из рядов,

одинока, но не одинака -

средь заткнутых кляпами ртов.


Просто я из другого теста,

не мякина и не эрзац.

Я не вписываюсь в контексты,

не укладываюсь в абзац.


Одна из моих последних книг называется "Отщепенка".

 



 

Название многих шокировало, но я не вкладывала в него никакого негативного смысла. Отщепенец в моём понимании - это тот, кто не боится идти против течения, отстаивая свою личность, индивидуальность, свои принципы, свою душу, даже если это идёт вразрез с мнением и правилами большинства.

  Отщепенцами называли в сталинские времена людей, отколовшихся от своей среды, противопоставивших себя обществу. Теперь нам известно многое, что позволяет по-иному взглянуть на явления и слова прежней эпохи. Истинному поэту всегда было свойственно думать одному, а не в стаде, самому совершать поступки и самому отвечать за них, мучась несовершенством мира и ощущая себя болевой точкой своей страны и своего времени. А если выбирать между стезёй соглашательства и отверженности - поэт выберет отверженность. Ибо существует не по законам большинства, не в унисон, а вопреки.

 

Отщепенец - это тот, который не стрелял в песне Высоцкого, когда все стреляли. Это"непризнанный брат, отщепенец в народной семье" Мандельштам. Отщепенцами называли себя И.Лиснянская ("слыть отщепенкой в родимой стране - видно, железное сердце во мне"), Бродский: "Ты и сам сирота, отщепенец, стервец, вне закона". Я себя ни в коей мере с ними не сравниваю, просто они для меня в подобных вещах образец, эталон мироощущения и поведения в жизни. Послушайте песню Светланы Лебедевой на мои стихи, которая так и называется: "Отщепенка".  

                   ***
                                Берегите свою душу. 
                                           (Из письма Н. Могуевой)

«Берегите же душу!..» О, я берегу,
для себя – не загробного рая.
Я её не позволю запачкать врагу
и предательством не замараю.

И хотя я не ангел и не эталон
и порой нарушаю зароки,
я себе запретила поклон и уклон
вправо-влево от главной дороги;

быть в согласии с тем, кто, собой упоён,
от любви к сверхдержаве зверея,
вожделеет о благости старых времён
и о сильной руке брадобрея.

У души я на службе и на поводу,
на подхвате и на побегушках.
Я пляшу под волшебную эту дуду,
что играет мне тихо на ушко.

Чтоб была в стороне от наживы и зла,
я её проверяю на деле.
Чтоб всегда пребывала чиста и бела,
белоручку держу в чёрном теле.

Я её не одену в броню и гранит,
не упрячу от боли и гнева.
Ну а если она кровоточит, саднит –
это значит, не закаменела.

                      

                 

 

Моим слушателям



 
 
 
6 мая 2011.

Как писал Пастернак, "кому быть живым и хвалимым, кто должен быть мёртв и хулим, известно у нас подхалимам влиятельным только одним". Поэтому я никто и нигде. И слава Богу. Для меня лучшая награда - это признание людей, реальное, а не дутое и не ангажированное. Я очень благодарна всем, кто помогал мне все эти годы поверить в себя, в то, что мои лекции о поэзии, которые я читаю в нашем городе вот уже четверть века, то, что я делаю - нужно не мне одной. Соврать не дадут вот эти ссылки на видео:

Интервью со слушателями на вечере в Саратовской областной научной библиотеке, посвящённом Б. Пастернаку.
Интервью со слушателями на вечере в СОУНБ, посвящённом М. Цветаевой и Р.М. Рильке.
Интервью со слушателями на вечере в СОУНБ, посвящённом В. Маяковскому и   Л. Брик.



   

   


Эта песня Светланы Лебедевой на мои стихи в прошлом году прошла в финал Грушинского фестиваля - единственная от участников нашего города. Она стала своеобразным гимном наших библиотечных вечеров. Я посвятила её всем самозабвенно любящим поэзию людям.
Песня называется "Моим слушателям".


  

Моим слушателям

Люди с хорошими лицами,
с искренними глазами,
вы мне такими близкими
стали, не зная сами.

Среди сплошной безликости
не устаю дивиться:
как их судьба ни выкосит —
есть они, эти лица!

Вихри планеты кружатся,
от крутизны шалея.
Думаю часто с ужасом:
как же вы уцелели,

в этом бездушье выжженном,
среди пигмеев, гномов, —
люди с душой возвышенной,
с тягою к неземному?

Вечно к вам буду рваться я,
в зал, что души бездонней,
радоваться овациям
дружественных ладоней.

И, повлажнев ресницами,
веровать до смешного:
люди с такими лицами
не совершат дурного.

Я вас в толпе отыскиваю,
от узнаванья млея,
я вас в себе оттискиваю,
взращиваю, лелею.

Если б навеки слиться мне
с вами под небесами,
люди с хорошими лицами,
с искренними глазами...

Самоубийство и бессмертие

 
 
 
 

 
7 мая 2011
 
       Сегодня 10-летняя годовщина смерти Бориса Рыжего.

        

                 
                    «Он умер, но мелодия осталась»  
Это строка из стихотворения Бориса Рыжего о Бахе. Строка, которую можно было бы отнести и к нему самому.
 Он покончил с собой  на рассвете 7 мая 2001 года. Сейчас ему было бы 36. Ничто, кажется, кроме самих стихов, не предвещало трагедии. Интеллигентная семья, благополучная биография, признанный всеми и всюду талант.  
В 1995 году в литературном приложении к газете «Горняк» Свердловска были впервые опубликованы стихи студента 4 курса геофизического факультета Бориса Рыжего:

Было всё, как в дурном кино,
но без драчек и красных вин –
мы хотели расстаться, но
так и шли вдоль сырых витрин.
И, ценитель осенних драм,
соглядатай чужих измен –
сквозь стекло улыбался нам
мило английский манекен.
Улыбался, как будто знал
весь расклад – улыбался так.
«Вот и всё, – я едва шептал. –
Ангел мой, это добрый знак...»
И – дождливый – светился ЦУМ
грязно-жёлтым ночным огнём.
«Ты запомни его костюм –
я хочу умереть в таком...»

Все его стихи – о любви и о смерти. Ни о чём другом Рыжий не хотел, а может, и не умел писать.

Я умру в старом парке
на холодном ветру.
Милый друг, я умру
у разрушенной арки, –
чтобы ангелу было
через что прилететь.
Листьев рваную медь
разорвать белокрыло...


Подробнее о Борисе Рыжем:
- в моей книге "Ангелы ада"  (стр.106-118, 85-89, 98, 102,);
- в эссе "Смерть, где жало твоё? Часть вторая"(стр.16-20);
- в эссе "О красоте и красивости"

Как-то на школьной практике Борис запальчиво сказал в пространство: «Вот вы сейчас смеётесь, а потом мои стихи впишут в хрестоматии, и ваши дети будут их учить в школе». Это не бахвальство. Он знал себе цену. «Мы все лежим на площади Свердловска, где памятник поставят только мне». «Сквер будет назван именем моим». А вот я уверена, что это так и будет. Когда-нибудь обязательно будет. Это редкий, штучный поэт. Он, как никто, выразил своё время. И не только его сленг, чернушность, но и его музыку, свет. Он создал свой мир в поэзии, мир челябинских заводских окраин, свердловских подворотен и скверов, жесткий мир уродливых перестроечных времен. И над всем этим – чистая мелодия тоски, вечной разлуки, душевной боли, в которой – ни звука фальши. И – эта неповторимая интонация. Непредсказуемость. И мрак, и свет – всё в одном флаконе. Для меня это сейчас поэт №1. В том же ряду, что и Есенин, Высоцкий. Только – тоньше, глубже, неповторимей. Рыжий – это явление типично-уникальное для России. Это поэт народный во всех смыслах. Он вошёл в русскую поэзию чисто по-русски: самосжиганием дотла.

Мир свердловской окраины. 
Подворотни, кенты. 
Было сердце изранено, 
несмотря на понты. 

Иудейская нация. 
Мусора, кореши... 
За блатной интонацией –
беззащитность души. 

Не тюрьма, не котельная, 
не в терновом венце, 
но пугала смертельная 
тень на юном лице. 

Никакой совместимости – 
лучше пропасть во ржи! 
И не надо красивости, 
вашей фальши и лжи. 

Нет, не словочеркание, – 
грусть, берёзка, ветла, – 
было самосжигание, 
так по-русски, дотла! 

Что-то жаркое, жалкое 
мне уснуть не даёт. 
Скверы, арки и ангелы 
помнят имя твоё. 

От накликанной гибели –
до небесных верхов... 
Я не знаю пронзительней 
и больнее стихов. 

В октябре 2004 года накануне 30-летия Бориса Рыжего и трехлетия со дня его смерти я провела в Областной научной библиотеке посвящённый ему вечер. Народу пришло несколько меньше, чем ходит обычно на известные имена, но человек 200 было. Материал мной был собран свежайший, из интернета и новых сборников поэта, ещё не дошедших до Саратова. Люди слушали, затаив дыхание. После лекции окружили, долго не отпускали, засыпали вопросами и просьбами дать почитать Рыжего, потом дома весь вечер не смолкали звонки. Наши СМИ, как всегда, отмолчались, сделав вид, что не заметили ни этого вечера, ни двойной посмертной даты поэта. Но к этому мне было не привыкать. И вдруг – спустя полгода – в апреле, когда я уже закончила цикл из 10 вечеров, газета «Саратовские вести» разразилась запоздалой рецензией на вечер Рыжего. Она была помещена под аршинным заголовком «Борис Рыжий и его ангелы». Автор – Оксана Ефремова. Рецензия трусливо была замаскирована под некий «Роман с продолжением» (её подзаголовок), хотя продолжения потом никакого не последовало. Странная, прямо скажем, была рецензия. Нигде не упоминалось моего имени, его заменяло безликое «ведущая», ни слова не было сказано о начале нового литературного цикла, о котором авторша никак не могла не знать. Но у неё была другая задача – мелкая и подленькая – дискредитировать то, что говорилось на том вечере, да и вообще всё, что я делаю, отбить у людей всякое желание приходить на поэтические вечера. Но делалось это очень осторожненько, с хитрецой, с оглядкой и, что называется, с «подтекстом». Приведу несколько цитат.
«В Саратовской областной библиотеке поминали екатеринбургского поэта...» Дальше идет абзац, целиком списанный Ефремовой из «Знамени»: «Борис Рыжий, возможно один из немногих современных авторов-поэтов, который сумел завоевать провинцию… И в сегодняшней популярности Рыжего, безусловно, огромную роль играет его трагическая смерть. Таким образом, история гибели Рыжего, живущего на этой земле автора своих стихов – становится историей зарождения славы Рыжего-поэта, стихи которого живут «сами по себе». На самом деле все эти слова принадлежат М.Гундарину («Знамя», №4, 2003 г., с. 177). А вот дальше пошло уже ее собственное «творчество».
«Собравшиеся в зале люди с поэзией Рыжего явно не были знакомы. Во всю стену им демонстрируют большую чёрно-белую фотографию поэта. Большие, слегка оттопыренные уши, по-детски искривленный рот, миниатюрная рука, неумело держащая сигарету...
– Какое хорошее лицо! – вздыхает моя соседка справа.
– Красавец! – вторит ей подруга.
Тут-то мы и узнаём, что Рыжего любили женщины. Любили, потому что чувствовали «скорую разлуку». А он, в свою очередь, жалел дурачка Петю и девушку в трамвае, которой муж не дал денег на кофточку. Всё это – краткие пересказы сюжетов некоторых его стихотворений».
В статье намеренно оглуплялась и примитивизировалась моя речь (надо ли говорить, что такого плоского «пересказа» не было и в помине!), «ненавязчиво» подчёркивался преимущественно пожилой возраст слушателей, намекалось на их невысокий интеллектуальный уровень.
«Старушки сопят и тихо переговариваются друг с другом: «Тридцать пять минут, не успеем на «Газель»...»
Такое впечатление, что журналистка не лекцию слушала, не стихи поэта, а подсаживалась к старушкам и подслушивала их разговоры, радостно строча в блокнотик, когда удавалось услышать то, что хотела.
«Молодой человек выбегает к микрофону и начинает агрессивно рубить воздух «ненормативными» стихами. На слове «х...» старушки испуганно вздрагивают. На слове «б...» – закрывают глаза и говорят: «О Господи!».  
Привить им маргинальную поэзию довольно сложно, но... возможно. Им показывают фотографию Рыжего, они начинают любить это бледное удлинённое лицо. Эти скорбные выразительные глаза. Потом хорошо поставленный голос из динамиков читает стихи Рыжего про смерть и похороны. Приводит отрывки из рассуждений молодых поклонников поэта, которые называют его «смелым мальчиком». Смелым – потому что нашёл в себе силы уйти. Реклама смерти получается чёткой и красивой, как чёрно-белая фотография на стене... Хочется встать и зааплодировать.
...В туалете – длинная очередь. Поправляют шапочки, завязывают шарфы. У гардероба один из редких представителей молодежи говорит: «Я вообще не поклонник матерного творчества...»
Помню, придя в тот вечер домой, просматривая списки отметившихся слушателей, я с удивлением обнаружила среди них фамилию этой репортёрши, до того ни разу не «осчастливившей» мои вечера своим посещением. Я тут же позвонила ей, чтобы узнать впечатление. Тон у неё был настороженный, вкрадчивый, чуть растерянный.
– Лекция хорошая, но... (пауза).
– Что «но»?
– Стихов мало звучало.
(Я потом не поленилась посчитать в лекции: 57 стихов. Это вместе со стихами Леонида Губанова, о котором тоже шла речь на этом вечере (20 лет со дня смерти), но в рецензии почему-то об этом умалчивалось).
– По-моему, как раз очень много. Больше, чем обычно. И потом – это же всё-таки лекция, а не концерт, не могут звучать одни стихи.
– А почему не прозвучало стихотворение про дурачка Петю, которого хоронили без музыки? По-моему, это самое гениальное его стихотворение.
– А по-моему, далеко не самое. Всё невозможно вместить в один вечер. Но это стихотворение упоминалось.
Потом этот «недочёт» получил в опусе журналистки следующее воплощение:
«На улице идёт колючий мелкий снег, блуждают одинокие пьяные и доносятся взрывы хохота с остановки. В дорогом магазине «скидка – 60%», стою у витрины, натягивая капюшон, и пытаюсь припомнить единственное стихотворение Рыжего, которое я знаю наизусть. И которое почему-то не читали хорошо поставленным голосом.

«А когда он умер, тоже
не играло ни хрена.
Тишина, помилуй Боже!
Плохо... Если тишина...»

Ну что тут скажешь? Недавно выступал по ТВ К. Райкин, высказывая многие близкие мне мысли о критериях искусства и востребованности художника. Он, в частности, говорил: «Достучаться можно почти до каждого. Ну, бывает, правда, какой-нибудь толстокожий попадётся, который вдруг выйдет в буфет...» Оказывается, не до каждого. Во всяком случае, до этой филологини, начинающей писательницы, участницы семинара молодых писателей в столице, достучаться не удалось. Даже такими стихами. Помню, я тогда спросила по телефону, что побудило её прийти на вечер.
– Друзья посоветовали, – уклончиво сказала она.
Видимо, эти друзья дали ей и соответствующую установку, как воспринимать и оценивать мою деятельность.
– Собираетесь писать о Рыжем? – осведомилась я.
– Ну... (помялась она). Не то, чтобы именно о нём... В общем контексте.
И вот такой вот «контекст» был выдан ею полгода спустя. Что вынесла молодая писательница с этого вечера? Что ей запомнилось? «Большие оттопыренные уши» поэта? Длинная очередь в туалет? Может быть, в этом было всё дело, потому ей так не терпелось «встать и зааплодировать», то есть чтобы всё поскорее закончилось? Дорогой магазин со «скидкой 60%», куда она направилась после того вечера? Своё отражение в его витрине? Зачем вообще нужно было писать и печатать весь этот вздор? Что читатель вынесет из этой пустой, невразумительной заметки? Что какая-то неведомая ведущая проводит неизвестно зачем какие-то скучные вечера «матерного творчества»?
Уж сама-то она, О. Ефремова – читалось между строк «романа» без «продолжения» – и тоньше, и умнее, и глубже, и уж она-то провела бы такой вечер намного интереснее, и пришли бы к ней на него не старушки, а молодые интеллектуалы. Но тогда тщательней надо было компромат собирать, а то как-то неубедительно получилось. Подумаешь, не прозвучало единственное стихотворение, которое знала журналистка. Но она ведь и так его знала, по её словам, «наизусть». Зато прозвучало 57 других, неизвестных ей прежде, которые теперь узнала. А песни на стихи Рыжего под гитару в прекрасном исполнении Светланы Лебедевой! А слайды редких фотографий из семейного архива поэта! Но вместо признательности за всё это – высокомерное «фи», старательно состроенная гримаска пренебрежительного снобизма.
Я не знаю, что там пишет Ефремова в своих рассказах, но мне заранее уже не хочется их читать. Кто-то очень точно сказал, что поэзия – это увеличительное стекло, которое усиливает чувства человека. Если усиливать нечего – она бессильна. И такого обделённого эмоциями можно лишь пожалеть.
Стихи Бориса Рыжего – для тех, кто наделён от природы даром тайнослышания, для кого не закрыт сокровенный поэтический смысл вещей. О. Ефремова, видимо, в число этих людей не входит.
...И снова память высвечивает юное лицо на экране со шрамом на щеке, сигарету меж пальцев, отрешённый задумчивый взгляд. И голос, звучащий из динамиков в напряжённой звенящей тишине зала:

Благодарю за всё. За тишину, 
за свет звезды, что спорит с темнотою.
Благодарю за сына, за жену,
за музыку блатную за стеною.
За то благодарю, что, скверный гость,
я всё-таки довольно сносно встречен –
и для плаща в прихожей вбили гвоздь,
и целый мир взвалили мне на плечи.
За всё, за всё. За то, что не могу,
чужое горе помня, жить красиво.
Я перед жизнью в тягостном долгу,
и только смерть щедра и молчалива.
За всё, за всё. За мутную зарю.
За хлеб. За соль. Тепло родного крова.
За то, что я вас всех благодарю.
За то, что вы не слышите ни слова.


PS. Сегодня - день рождения Николая Заболоцкого (1903-1958). 




    Меня всегда занимала его идея бессмертия, которую он развивал в своих натурфилософских поэмах, аккумулируя в них, в свою очередь,  идеи Вернадского, Циолковского, Филонова, Хлебникова – о кровной связи всего живого: людей, животных, растений. Заболоцкий утверждал, что смерти не существует. В основе этого утверждения лежала мысль, что если каждый человек – часть природы, а  природа в целом бессмертна, то и каждый человек бессмертен. Смерти нет, есть только превращения, метаморфозы. В стихотворении «Кузнечик» он писал:

Настанет день, и мой забвенный прах
вернётся в лоно зарослей и речек.
Заснёт мой ум, но в квантовых мирах
откроет крылья маленький кузнечик.
Довольствуясь осколком бытия,
он не поймёт, что мир его чудесный
построила живая мысль моя,
мгновенно затвердевшая над бездной.

     Идея метаморфоз и бессмертия занимала Заболоцкого ещё в юные годы и возникла под влиянием сочинений Лукреция и Гёте. Он отрицал принципиальное различие между живой и неживой материей – и та, и другая в равной степени составляет целостный организм природы. Пока существует этот необъятный организм, человек, носитель его разума, орган его мышления, не может исчезнуть бесследно. Посмертно растворившись в природе, он возникает в любой её части – в листе дерева, птице, камне – передавая им хотя бы в небольшой степени свои индивидуальные черты и соединяясь в них со всеми живущими ранее. А с другой стороны в процессе своей жизни человек объединяет в себе все предшествующие формы бытия. В человеке – весь мир, но и человек – во всём мире. Заболоцкий писал об этом в стихотворении «Метаморфозы»:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь, –
на самом деле то, что именуют мной, –
не я один. Нас много, я живой.
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
я умирал не раз. О, сколько мёртвых тел
я отделил от собственного тела!
И если б только разум мой прозрел
и в землю устремил пронзительное око,
он увидал бы там, среди могил, глубоко
лежащего – меня! Он показал бы мне –
меня, колеблемого на морской волне,
меня, летящего по ветру в край незримый, –
мой бедный прах, когда-то так любимый,
а я всё жив!

Подробнее об этом - в моём эссе "Смерть, где жало твоё? Часть вторая." стр.21-24.      

Из сора живой жизни

 

 
 
 
 
 

8 мая 2011


Иногда стихи возникают как итог чего-то выношенного, пережитого, по какому-то вескому, внутренне важному для тебя поводу. А иногда - случайно, вырастают что называется , из сора живой жизни, совершенно непредсказуемо, как отклик на какие-то события и обстоятельства. Ну вот например, предыстория одного такого стихотворения.

Одна моя слушательница приносит мне на лекции большие пачки газет, скапливающиеся у неё за это время, которые она имеет возможность где-то доставать. У меня эти пачки тоже долго лежат, дожидаясь своего часа, когда я выкрою на них время. И когда наконец это время наступает - как правило, к концу цикла лекций, то я читаю уже значительно просроченные газеты, сверяя те факты, которые в них сообщались, с нынешней реальностью, часто совершенно несовпадающей с газетными прогнозами прежних месяцев. И тогда возникло вот это стихотворение:

Храню зачем-то старые подшивки,

прощая всё, в чём путают и врут.

Там все герои умершие живы,

здоровы и не знают, что умрут.


Там прокурор Григорьев бодро судит,

железно соблюдая статус-кво,

не ведая, что очень скоро будет

расстрелян возле дома своего.


Ещё незримо будущее злое.

Не развелись актёры и певцы.

Танцуют в клубах — ставшие золою,

сидят в домах невзорванных жильцы.


Ещё над ними не химичит Воланд

и Аннушка за маслом не спешит.

Максимов возглавляет "Серп и молот",

и Арлазоров публику смешит.


Ещё поёт о маме Толкунова,

Янковский усмехается в усы...

Замедли же с приходом, номер новый,

пойдите вспять, проклятые часы!


Остановись, газетная страница,

пусть вечно будет старое число,

зажатое в ладони, как синица,

пока беды ещё не принесло.


Или вот такой стих, возникший под впечатлением норштейновского мультфильма "Цапля и журавль". Это мой любимый мультфильм, более даже, чем великая Сказка сказок или Ёжик в тумане. В нём столько поэзии, столько прекрасной музыки, такое изящное пластическое воплощение темы одиночества, невозможности совпадения по фазам одиноких людей. 


Журавль и цапля, цапля и журавль,

любви и самолюбий поединок.

Сизифово занятие — не правда ль —

замёрзших душ растапливанье льдинок?


Жизнь "да" и "нет" качает на весах.

Соприкоснуться, чтобы оттолкнуться

и, покружив в холодных небесах,

вновь в камыши чужой души вернуться.


А обретя, удариться в бега...

Чуть встретишь — рвёшься прочь (привет Марине).

И рвутся позывные сквозь века

в надежде-страхе, что их кто-то примет.


Журавль и цапля... Счастье в волоске.

Извечное путей несовпаденье.

И тянут шеи тонкие в тоске

туда, где брезжит паруса виденье,

что вечно одинокий вдалеке.


Жажда тепла и родства всегда борются в душе человека с духом свободы и независимости. Хочется взять нотой выше, как говаривал Бродский, но это всегда чревато концом одинокого ястреба того же Бродского, который, набрав большую высоту, уже не может вернуться к обычной повседневной жизни и приговаривает себя к гибели в ноосфере.




               ***
Я себя отстою, отстою 
у сегодняшней рыночной своры.
Если надо – всю ночь простою
под небесным всевидящим взором.

У беды на краю, на краю...
О душа моя, песня, касатка!
Я её отстою, отстою
от осевшего за день осадка.

В шалашовом родимом раю
у болезней, у смерти – послушай,
я тебя отстою! Отстою
эту сердца бессонную службу.

***
Взвалю на чашу левую весов
весь хлам впустую прожитых часов,
обломки от разбитого корыта,
весь кислород, до смерти перекрытый,
все двери, что закрыты на засов,

вселенское засилье дураков,
следы в душе от грязных сапогов,
предательства друзей моих заветных,
и липкий дёготь клеветы газетной,
и верность неотступную врагов.

А на другую чашу? Лишь слегка
ее коснётся тёплая щека,
к которой прижимаюсь еженощно,
и так она к земле потянет мощно,
что первая взлетит под облака.


 


 

                   

Двойной праздник

  
 
 
 
 
 

 

9 мая 2011

 

Сегодня, помимо нашего всеобщего праздника, Дня Победы, и

праздник литературный - день рождения Булата Окуджавы.

 
 

 
 

Булат Окуджава очень много значил для людей нескольких

поколений. Он привнёс в нашу жизнь тихую мелодию добра и

человеческого достоинства, полузабытого рыцарства по

отношению к женщине. Когда-то он ошеломил Москву тем, что

вышел к слушателю один: без хора и оркестра. И был почти

полвека воплощением личной ответственности, личного

мнения и личной чести. В обществе, подогретом оттепелью,

уже назревало ожидание чего-то подобного песням Окуджавы,

и закономерность его появления афористически точно

выразил годы спустя Давид Самойлов: "Былым защитникам

державы - нам не хватало Окуджавы.

 

Он был лириком и не слишком жаловал политизированные

стихи.


 

Все ухищрения и все уловки

не дали ничего взамен любви...

Сто раз я нажимал курок винтовки,

а вылетали только соловьи.


 

Но сам дух его поэзии, личность лирического героя и автора -

свободного человека, подчёркивающего свою независимость,

не могли не вызвать с самого начала яростно враждебного

отношения всех многочисленных охранительных инстанций.

Гитара сразу как бы встала в оппозицию к высочайше

утверждённым в качестве "народных инструментов" баяну и

аккордеону, бодрый рёв которых заглушал тихие

человеческие слова. Не случайно Белла Ахмадулина как-то на

совместном с Окуджавой концерте спросила у партийных

функционеров:"Послушайте, что вы его так боитесь? У него же

в руках гитара, а не пулемёт".


 

В преддверии пожара,

трубы в полночный час

звучала бы гитара

да голос твой не гас.


 

Глас трубный не отступит,

и наши все грехи,

конечно, не окупят

гитара и стихи.


 

Но лунная дорога

как струнный перебор,

и правды, хоть немного,

прольётся в разговор.

 
 

Никто в нашей современной культуре не обладал такой

внутренней силой нравственного влияния, внешне совершенно

незаметной и даже как будто принципиально не свойственной

этому человеку и поэту. Его патриотизм - камерный, 

негромкий:


 

Держава! Родина! Страна! Отечество и государство!

Не это в душах мы лелеем и в гроб с собою унесём,

а нежный взгляд, а поцелуй - любови сладкое коварство,

Кривоарбатский переулок и тихий трёп о том, о сём.


 

К сожалению, жанр авторской песни, созданный на рубеже  

50-х, невозвратно уходит из сегодняшней жизни и становится

историей. При том, что армия КСПшников регулярно проводит

свои шумные фестивали по всей стране, от Курска до

Челябинска и Норильска, собирая на них сотни участников, но

всё же что-то неуловимо изменилось. То, что раздаётся

сегодня со многих эстрад под громкие звуки гитар под эгидой

авторской песни - это уже другая культура, к поэзии

отношения не имеющая. "Всё глуше музыка души", - сказал бы

о нашем времени Окуджава.


 

Подробнее - в моей лекции "Дежурный по апрелю".


 

Из писем слушателей:


Уважаемая Наталия Максимовна! Пишу потому, что просто

спасибо и громкие аплодисменты слушателей как

благодарность за Ваше безупречное служение поэзии, за

Вашу человеческую чуткость и уважение к личности поэтов, за

Ваш, без жонглирования фактами биографий поэтов, анализ

творчества, дающий Вам право сказать вашим верным

слушателям: "Истину говорю Вам", - чрезвычайно мало. Вы

делаете меня счастливой, дарите мне ощущение того, что со

мной поступают честно, не лгут, не обворовывают. А такой

букет эмоций дорогого стоит!

Рассказ Ваш об Окуджаве подарил мне воспоминания о

времени, когда мы были молодыми. Спасибо Вам за

драгоценную весточку из прошлого, за волшебное

воссоздание бурлящего времени перестройки. Читала тогда

статью про "прораба перестройки" - муж подсунул. Я не была

в орбите "Тантала", но помню ощущения: недоумение и "не

верю". Теперь, после того, что я узнала из биографии Булата

Окуджавы, застарелое недоумение испарилось. Спасибо за

историческую правду.

 

Перельмутова М.В. 5.03.11.


 

Наталия Максимовна! Эта лекция (об Окуджаве), как и все

Ваши, бесподобна! Аналогов нет! Соприкосновение биографии

Окуджавы с историей Саратова и с историей вашей семьи

уникально, даже особенно интересно для жителей Саратова.

Для меня Окуджава - это ностальгия по шестидесятым, вторая

половина. Таинственный и романтичекий флёр этого имени.

Ребята в общежитии пели под гитару после стройотряда... Так

что лекцию про эту, теперь и историческую личность,о

явлении поэтов-бардов, мы запомним и будем рассказывать

другим.


 

С уважением, Калинина Л. 5 марта 2011 г.