August 26th, 2011

"Поэт в химически чистом виде". Часть первая.







26 августа 1958 года умер Георгий Иванов.
_

_
Он носил жёлтые перчатки, трость с набалдашником, монокль, котелок. «Эстет с
презрительным лорнетом», - называл его в стихах Игорь Северянин. Одно время они выступали на эстраде вместе с чтением стихов, и по совету Северянина Георгий Иванов повязывал на шею красный бант. У Мандельштама есть стихотворение «От лёгкой жизни мы сошли с ума...», которое заканчивается опасением за своего закадычного друга:
_

Мы смерти ждём, как сказочного волка,
но я боюсь, что раньше всех умрёт
тот, у кого тревожно красный рот

и на глаза спадающая чёлка.
_

.

_
Г. Иванов пережил его на 20 лет. В поэзии он был самоучка. Его нельзя было
причислить к какому-то определённому направлению: он разошёлся с эгофутуристами, к которым примкнул вначале, он не был ни символистом, ни акмеистом, вобрав в себя нечто и от того, и от другого.

***

Я люблю безнадежный покой,
В октябре – хризантемы в цвету,
Огоньки за туманной рекой,
Догоревшей зари нищету...
Тишину безымянных могил,
 Все банальности “Песен без слов”,
То, что Анненский жадно любил,
То, чего не терпел Гумилев.

---

Для ранних стихов Иванова характерен несколько меланхоличный, сомнамбулический пейзаж: звёзды, розы, луна, ветер с моря, чёрные липы...

***

В меланхолические вечера,
ко
гда прозрачны краски увяданья,
как разрисованные веера,
вы раскрываетесь, воспоминанья.
_

И снова землю я люблю за то,
что так торжественны лучи заката,
что лёгкой кистью Антуан Ватто
коснулся сердца моего когда-то.
___

И сами его стихи были похожи на полотна Ваттотак тонка и изящна его поэтическая палитра. Критики ругали Иванова за созерцательность, за то, что тот как бы наблюдает жизнь издали, бесстрастно и отстранённо. Ходасевич писал: «Георгий Иванов умеет писать стихи. Но чтобы стать настоящим поэтомему не хватает большого и настоящего горя, некой житейской катастрофы, встряски, которая наполнила бы его стихи глубокими переживаниями и чувствами». Эмиграция и стала для Иванова таким горем.

***

Голубизна чужого моря,
Блаженный вздох весны чужой
Для нас скорей эмблема горя,
Чем символ прелести земной.
_
За столько лет такого маянья
по городам чужой земли
есть от чего прийти в отчаянье,
и мы в отчаянье пришли.
_

В отчаянье. В приют последний,
как будто мы пришли зимой
с вечерни в церковке соседней
по снегу русскому домой.

***

Как осуждённые, потерянные души
Припоминают мир среди холодной тьмы,
Блаженней с каждым днём и с каждым часом глуше
Наш чудный Петербург припоминаем мы.
_
Быть может, города другие и прекрасны…
Но что они для нас! Нам не забыть, увы,
Как были счастливы, как были мы несчастны
В туманном городе на берегу Невы.

_

_
Г. Иванов тяжело переживал эмиграцию, страдал и мучился. Но именно она сделала его большим поэтом. Стихи его за полвека жизни прошли долгую и сложную эволюцию, пока его поэзия стала той, какой её хотел увидеть Ходасевич.
Г. Иванов даже оспорил у него потом звание «первого поэта эмиграции», которое после выхода сборника «Розы» в 20-е годы прочно закрепилось уже за ним.
Были
разговоры о выдвижении Георгия Иванова на Нобелевскую премию. Сам он относился к этому иронически. Когда один критик принёс ему показать свою статью под названием «Георгий Ивановпервый поэт мира», тот спокойно заметил: «Да, это верно, только надо добавить: «Мира и его окрестностей».
«Первый поэт эмиграции» – так величала Г. Иванова не одна только Зинаида Гиппиус. Она же называла его «идеалом поэта, поэтом в химически чистом виде».
Эмигрантское разочарование, хождение по мукам, отчаяние он преобразил в волшебную музыку, трагизм существования – в сладостную поэтичность жизни. Слова – самые неутешительные, но в тоне, в мелодии их был свет, сияние.

***
Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья.
Я верю не в непобедимость зла,
А только в неизбежность пораженья.
_

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,
А в пепел, что остался от сожженья.
_

Прекрасные стихи, редкие по своей музыке, под сладкими звуками которых скрыта большая горечь, и отчаяние, и надежда.
Всё так хорошо, так благополучно у него начиналось и обещало прекрасную, лёгкую, беззаботную жизнь. Но в страшном 21 году всё внезапно кончилось. Смерть Блока, гибель Гумилёва... И в 1922 году Г. Иванов с И. Одоевцевой на пароходе отплывают в Германию, а оттуда через год — во Францию, где и прожили всю оставшуюся жизнь.

***

Я, что когда-то с Россией простился
(ночью навстречу полярной заре),
не оглянулся, не перекрестился
и не заметил, как вдруг очутился
в этой глухой европейской дыре.
_

-
так поэт называл Париж, ставший после Октября 17-го центром русской эмиграции.
_

_
Творю из пустоты ненужные шедевры,
и слушают меня оболтусы и стервы, -
_

писал он там с присущей ему самоиронией и скепсисом.

***
Здесь в лесах даже розы цветут,
даже пальмы растут — вот умора!
Но как странно — во Франции, тут,
я нигде не встречал мухомора...
___

Этот портрет Г. Иванова был написан Ю. Анненковым в эмиграции в 1922 году.
_

0005-005-Portret-V.Ivanova
_

Художник не избежал влияния модного тогда кубизма. Но черты и выражение лица поэта схвачены психологически верно. Взгляд то ли в себя, то ли в никуда, дымящаяся папироска в углу рта, безупречный щёгольский пробор, чуть надменное выражение лица. Это внешность человека аристократического, досоветского, независимого, знающего себе цену, страдающего, человека с острым, живым, возможно, чуть циничным умом. Во всём облике — холод и горечь. Это очень точный психологический портрет Иванова.
Как человек он был, что называется, со всячинкой. Колючий, вздорный, надменный. А в юные, до эмиграции, годы, ещё и вульгарно эстетствующий. Ладно там, трости, хризантемы в петлице да бабочки-банты, но он не брезговал и макияжем, подкрашивал губы — о чём, к примеру, Ахматова вспоминала с омерзением. Так что ледяной холодок отчуждения его сопровождал всегда. И в эмиграции его, в основном, не любили, многие избегали, сеяли о нём самые неприглядные слухи. Надёжным другом и защитником была
лишь Зинаида Гиппиус: «Вы пишете прекрасные стихи и верите, что Иисус Христос воскрес, а что ещё нужно?»
_


 
                                                                                                                                               ПРОДОЛЖЕНИЕ здесь

Георгий Иванов."И гадко в этом мире гадком..." Часть вторая.







Георгий Иванов считался самым остроумным и насмешливым человеком Петербурга, а после - и в эмиграции. Гумилёв советовал Одоевцевой, когда она ещё только мечтала о литературной карьере: «Постарайтесь понравиться Г. Иванову. Он губит репутации одним своим метким замечанием, пристающим раз и навсегда, как ярлык». О шутках и остротах Иванова ходили легенды. Достаточно прочитать его искромётные воспоминания «Петербургские зимы», чтобы убедиться в этом.

_


_
Однако слово этого поэта многослойно и многозначно и, при кажущейся простоте и лёгкости, переливчато и лукаво. Сквозь юмор и иронию проглядывает много чего другого: нежность, ностальгия, память, отчаяние. Поэт свободен и непредсказуем: может начать за здравие, а кончить за упокой, и наоборот. Интонация его бесконечно меняется. И когда после строк:
_

Ку-ка-ре-ку или бре-ке-ке-ке?
Крыса в груди или жаба в руке?
Можно о розах, можно о пне.
Можно о том, что неможется мне, -
_

читаешь совсем другие — трезвые, горестные, эффект поразителен:

***

Я жил как будто бы в тумане,
Я жил как будто бы во сне,
В мечтах, в трансцендентальном плане,
И вот пришлось проснуться мне.
_

Проснуться, чтоб увидеть ужас,
Чудовищность моей судьбы.
...О русском снеге, русской стуже...
Ах, если б, если б... да кабы...
_

Его поэзия мечется между музыкой бытия и бытовым цинизмом.

***

Зима идет своим порядком –
Опять снежок. Еще должок.
И гадко в этом мире гадком
Жевать вчерашний пирожок.
_

И в этом мире слишком узком,
Где все потеря и урон,
Считать себя с чего-то русским,
Читать стихи, считать ворон,
_

Разнежась, радоваться маю,
Когда растаяла зима...
О, Господи, не понимаю,
Как все мы, не сойдя с ума,
_

Встаем-ложимся, щеки бреем,
Гуляем или пьем-едим,
О прошлом-будущем жалеем,
А душу все не продадим.
_

Вот эту вянущую душку –
За гривенник, копейку, грош.
Дороговато? – За полушку.
Бери бесплатно! – Не берешь?
_

Порой в его ироничных стихах о бессмыслице жизни появляется новая нота: циничная, издевательская — какой-то юмор висельника:

***

А люди? Ну на что мне люди?
Идет мужик, ведет быка.
Сидит торговка: ноги, груди,
 Платочек, круглые бока.
_

Природа? Вот она, природа -
То дождь и холод, то жара.
Тоска в любое время года,
Как дребезжанье комара.
_

Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья,
Искусства сладкий леденец,
Самоубийство, наконец.
_

Или:

***

Зазеваешься, мечтая,
Дрогнет удочка в руке –
Вот и рыбка золотая
На серебряном крючке.
_

Так мгновенно, так прелестно,
Солнце, ветер и вода –
Даже рыбке в речке тесно,
Даже ей нужна беда.
_

Нужно, чтобы небо гасло,
Лодка ластилась к воде,
Чтобы закипало масло
Нежно на сковороде.
___

Поэт создаёт героя, для которого искусство уже невозможно, а возможно разве что самоубийство.

***

Просил. Но никто не помог.
Хотел помолиться. Не мог.
Вернулся домой. Ну, пора!
Не ждать же еще до утра.
И вспомнил несчастный дурак,
Пощупав, крепка ли петля,
С отчаяньем прыгая в мрак,
Не то, чем прекрасна земля,
А грязный московский кабак,
Лакея засаленный фрак,
Гармошки заливистый вздор,
Огарок свечи, коридор,
На дверце два белых нуля.
___

Но нигилизм, желчь и цинизм позднего Г. Иванова очищены его высоким страданием и подлинным богоданным поэтическим даром.

***

Как обидно – чудным даром,
Божьим даром обладать,
Зная, что растратишь даром
Золотую благодать.
_

И не только зря растратишь,
Жемчуг свиньям раздаря,
Но еще к нему доплатишь
Жизнь, погубленную зря!
___

Этот мотив часто звучит в его стихах — стихах о мировой бессмыслице, отравленной ядом безысходности:

***

Холодно бродить по свету,
Холодней лежать в гробу.
Помни это, помни это,
Не кляни свою судьбу.
_

Ты еще читаешь Блока,
Ты еще глядишь в окно,
Все неясно, все жестоко,
Все навек обречено.
_

И конечно, жизнь прекрасна,
И конечно, смерть страшна,
Отвратительна, ужасна,
Но всему одна цена.
___

Словом, извечное «ночь, улица, фонарь, аптека». Проходят дни, года, века, но ничего не меняется к лучшему в этом мире:

***

Всё в этом мире по-прежнему.
Месяц встаёт, как вставал,
Пушкин именье закладывал
Или жену ревновал.
_

И ничего не исправила,
Не помогла ничему,
Смутная,чудная музыка,
Слышная только ему.
___

Но сарказмом и иронией прикрыты отчаяние и горечь, а сниженное и осмеянное — волшебным образом воскресает.

***

Музыка мне больше не нужна.
Музыка мне больше не слышна.
Пусть себе, как чёрная стена,
к звёздам подымается она...
___

Но всё-таки нужна, и ещё как нужна. Чуть ли не в каждом стихотворении встречается слово «музыка», употреблённая в блоковском смысле:

***

Эта чёрная музыка Блока
на сияющий падает снег...
___

Если, прочтя стихи Георгия Иванова, закрыть книгу и постараться забыть конкретные строки — что остаётся в памяти? Остаётся ощущение света.
Насмешки, намёки, умышленно смешанные с поэтическими условностями куски повседневной обывательщины, вроде какого-нибудь «вчерашнего пирожка», грязь вперемежку с нежностью, грусть, переходящая в издевательство, а над всем этим — тихое, таинственное, немеркнущее сияние, будто оттуда, сверху, даётся этому человеческому крушению смысл, которого человек сам не в силах был бы найти...

_


ПРОДОЛЖЕНИЕ здесь .

Георгий Иванов. "Вернуться в Россию стихами..." Часть третья.


У Георгия Иванова нередко интонация опровергает его собственные слова, чувства опровергают логику.

***

Хорошо – что никого,
Хорошо – что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет.
И не надо помогать.
___

Что это, как не зов о помощи? Или вот эти строки, которые шокировали многих в эмиграции:


***

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.
___

Однако глубина метафизического отчаяния поэта заставляет нас не верить этим словам. Тем более, что ему же принадлежали пронзительные ностальгические стихи о любви к почившей царской России, самые памятные из всех, когда-либо об этом написанных:

***

Эмалевый крестик в петлице
И серой тужурки сукно...
Какие печальные лица
И как это было давно.
_

Какие прекрасные лица
И как безнадежно бледны –
Наследник, императрица,

Четыре великих княжны...
_

 

_
Удивительно, что даже в самых нигилистических стихах Иванова все его повторяющиеся отрицания не, не, не — включают несомненное - да.

* * *

Мне больше не страшно. Мне томно.
Я медленно в пропасть лечу
И вашей России не помню
И помнить ее не хочу.
_

И не отзываются дрожью
Банальной и сладкой тоски
Поля с колосящейся рожью,
Березки, дымки, огоньки...
___

Не хочет помнить, но помнит, и ещё как! С острым, точно лезвие, сердечным чувством — поля, простор, русский лес и родные дали с затерянными в них редкими огоньками...

***

Если бы я мог забыться,
если бы, что так устало,
перестало сердце биться,
сердце биться перестало...
___

Но нет, «жизнь продолжается, рассудку вопреки».

***

Был замысел странно-порочен
И все-таки жизнь подняла
В тумане – туманные очи
И два лебединых крыла.
_

И все-таки тени качнулись
Пока догорала свеча.
И все-таки струны рванулись,
Бессмысленным счастьем звуча..
___

Он пытался защититься от мирового ужаса и вселенской тщеты холодом и равнодушием, которые служат бронёй истинному поэту:

***

Расстреливают палачи
невинных в мировой ночи -
не обращай вниманья!
Гляди в холодное ничто,
в сияньи постигая то,
что выше пониманья.
___

Хотел обрасти этакой защитной коркой ледяного бесстрастия, да только плохо у него это получалось:

***

Когда же я стану поэтом
настолько, чтоб всё презирать,
настолько, чтоб в холоде этом

бесчувственным светом играть?!
__

_
Но в том-то и дело, что он уже был поэтом, у которого, по выражению Гейне, трещина расколовшегося мира прошла через сердце.
Георгий Иванов был поэтом и до эмиграции. Но то, что называется даром речи, он обрёл на чужбине. Испарился романтический флёр, литературность, появились духовный реализм, жёсткость, трезвость, горькая ирония. Классиком русской литературы его сделали последние 15 лет творчества. Здесь уже нет декадентства, эстетизма, которым он отдал дань в молодости. Поэзия этих лет прежде всего правдива.
Если Ирина Одоевцева была совершенно аполитична в своём творчестве, то Георгий Иванов был крайне правых взглядов и никогда их не менял. Говорил: «Правее меня только стенка». Большевиков ненавидел и в стихах этого не скрывал.

***

Иду - и думаю о разном,
Плету на гроб себе венок,
И в этом мире безобразном
Благообразно одинок.
_

Но слышу вдруг: война, идея,
Последний бой, двадцатый век.
И вспоминаю, холодея,
Что я уже не человек,
_

А судорога идиота,
Природой созданная зря -
"Урра!"- из пасти патриота,
"Долой!"- из глотки бунтаря.
___

А вот это стихотворение было написано им в год смерти Сталина:

_

_
…И вот лежит на пышном пьедестале,
Меж красных звёзд, в сияющем гробу,
“Великий из великих” — Оська Сталин,
 Всех цезарей превозойдя судьбу.
_

А перед ним в почётном карауле
Стоят народа меньшие “отцы”,
Те, что страну в бараний рог согнули, —
 Ещё вожди, но тоже мертвецы.
_

Какие отвратительные рожи,
Кривые рты, нескладные тела:
Вот Молотов. Вот Берия, похожий
На вурдалака, ждущего кола…
_

В безмолвии у сталинского праха
Они дрожат. Они дрожат от страха,
Угрюмо пряча некрещёный лоб, —
И перед ними высится, как плаха,
Проклятого “вождя” — проклятый гроб.
_


_
Уже в те годы, на расстоянии («большое видится на расстояньи») он сумел понять и почувствовать то, чего многие другие поэты в России, опьянённые музыкой революции и маршами пятилеток, не слышали и не понимали.

***

Россия - счастие. Россия - свет.
 А, может быть, России вовсе нет.
_

И над Невой закат не догорал,
И Пушкин на снегу не умирал,
_

И нет ни Петербурга, ни Кремля -
 Одни снега, снега, поля, поля...
_

Снега, снега, снега... А ночь долга,
 И не растают никогда снега.
_

Снега, снега, снега... А ночь темна,
И никогда не кончится она.
_

Россия тишина. Россия прах.
 А, может быть, Россия — только страх.
_

Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.
_

Веревка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мире нет.
___

Но сквозь изобилие отрицаний утверждается музыка, свет Россия вечная. Вот слова о России, которые до него никто не сказал:

***

За пределами жизни и мира,
в пропастях ледяного эфира
всё равно не расстанусь с тобой!
И Россия, как белая лира
над засыпанной снегом судьбой.
___

Георгий Иванов показал Россию великой и трагической.

***

Россия 30 лет живёт в тюрьме,
на Соловках или на Колыме.
И лишь на Колыме и Соловках
Россия та, что будет жить в веках.
___

Бесстрашная честность с самим собой — главный нерв этих стихов. Георгий Иванов не боялся запретных тем — его творчество пронизано не только приметами времени, но и откликами на политические события:

***

Рассказать обо всех мировых дураках,
что судьбу человечества держат в руках?
Рассказать обо всех мертвецах-подлецах,
что уходят в историю в светлых венцах?
___

После войны ему предлагали в мэрии взять французское подданство, что дало бы ему совершенно иной статус и решило многие проблемы, но он отказался, сказав, что хочет остаться русским. Он никуда не ездил, не желал путешествовать. Не хотел говорить на чужом языке. Шутил: «Французская женщина для меня — всё равно что пудель какой-нибудь там. Ну лает и лает...»
Многие спрашивали потом: если они так тосковали по Родине, почему не вернулись? Но как можно было вернуться при Сталине? Ведь в эмиграции знали о судьбах многих возвращенцев.
Иванов в эмиграции очень страдал от одиночества, ненавидел тупик изгнания и физически не мог приспособиться к миру, из которого изгнана Россия. Но если б не уехал в 22-м из Петербурга — скорее всего, сгнил бы на Соловках.
_

* * *

В ветвях олеандровых трель соловья.
Калитка захлопнулась с жалобным стуком.
Луна закатилась за тучи. А я
Кончаю земное хожденье по мукам,
_

Хожденье по мукам, что видел во сне,
с изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне
Воскреснуть. Вернуться в Россию — стихами.
___




_
ОКОНЧАНИЕ здесь

Георгий Иванов."Волчий ужас — на язык соловьиных трелей". Часть четвёртая.









В первые годы эмиграции Георгий Иванов и Ирина Одоевцева, несмотря на терзавшую их ностальгию, жили весьма благополучно. Это дом в Париже, где они жили с 1928 по 1931 год.






Поэт писал:

***

Мы не молоды. Но и не стары.
Мы не мертвые. И не живые.
Вот мы слушаем рокот гитары
 И романса "слова роковые".
_

О беспамятном счастье цыганском,
Об угарной любви и разлуке,
И - как вызов бокалы - с шампанским
Подымают дрожащие руки.
_

За бессмыслицу! За неудачи!
За потерю всего дорогого!
И за то, что могло быть иначе,
И за то - что не надо другого!
___

Но во время войны всё изменилось. Они оказались на оккупированной территории. Русская эмиграция обвинила их — совершенно безосновательно — в сотрудничестве с немцами, и жизнь их превратилась в ад.

***

Как вы когда-то разборчивы были,
О, дорогие мои! Водки не пили --
 ее не любили - Предпочитали Нюи...
_

Стал нашим хлебом цианистый калий,
Нашей водой -- сулема.
Что ж -- притерпелись и попривыкали,
 Не посходили с ума.
_

Даже напротив -- в бессмысленно-злобном
Мире -- противимся злу:
Ласково кружимся в вальсе загробном,
На эмигрантском балу.
___

Был в их жизни случай, когда Одоевцева после тридцати лет супружества чуть было не ушла от Иванова к поклоннику-богачу, что и обрекло его на предсмертный инсульт.( Я пишу об этом в своём эссе «Скелеты в шкафу» )
Но и в старости он продолжал любить её с той же страстью, мучительной нежностью и тоской, что и в молодые годы:

***

В этом томном, глухом и торжественном миренас двое.
Больше нет никого. Больше нет ничего.
Погляди: потемневшее солнце трепещет как сердце живое,
Как живое влюбленное сердце, что бьется в груди.




_

После многих мытарств и беспросветной нужды им удалось устроиться в дом престарелых «Русский дом» в Йере, на юге Франции. Но Иванову из-за высокого давления был губителен климат этой местности. Он не мог выносить тамошней жары и задыхался. Им овладела полная апатия. Он понимал, что умирает.

_

***

Я научился понемногу
Шагать со всеми - рядом, в ногу.
По пустякам не волноваться
И правилам повиноваться.
_

Встают - встаю. Садятся - сяду.
Стозначный помню номер свой.
Лояльно благодарен Аду
За звездный кров над головой.
___

С августа 1958-го Г. Иванов уже почти не вставал. Сам записывать свои стихи не мог, диктовал их жене.

«Посмертный дневник» был написан им за последние шесть месяцев жизнистихи, которые вывели его в первый ряд русских поэтов. Они звучат как исповедьисповедь человека, предельно правдивого с самим собой.
_

***

Я не стал ни лучше и ни хуже.
Под ногами тот же прах земной,
Только расстоянье стало уже
 Между вечной музыкой и мной.
_

Жду, когда исчезнет расстоянье,
Жду, когда исчезнут все слова
И душа провалится в сиянье
 Катастрофы или торжества.
_

***

Что ж, поэтом долго ли родиться...
Вот сумей поэтом умереть!
Собственным позором насладиться,
В собственной бессмыслице сгореть!
_

Разрушая, снова начиная,
Все автоматически губя,
В доказательство, что жизнь иная
Так же безнадежна, как земная,
Так же недоступна для тебя.
_

***

Душа человека. Такою
Она не была никогда.
На небо глядела с тоскою,
Взволнованна, зла и горда.
_

И вот умирает. Так ясно,
Так просто сгорая дотла
Легка, совершенна, прекрасна,
Нетленна, блаженна, светла.
_

Над бурями темного рока
В сиянье. Всего не успеть...
Дым тянется... След остается...
И полною грудью поется,
Когда уже не о чем петь.
___

«Это сладчайшая трагическая поэзия, - писал Юрий Иваск. - Волчий ужас переводит он на язык соловьиных трелей и в мировой пустоте слышит божественную музыку. Эта музыка никого не спасёт, но она есть».
_

***

Без числа сияют свечи.
Слаще мгла. Колокола.
Черным бархатом на плечи
Вечность звездная легла.
_

Тише... Это жизнь уходит,
Все любя и все губя.
Слышишь? Это ночь уводит
В вечность звездную тебя.
_

***

Александр Сергеевич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.
_

Вы мне все роднее, вы мне все дороже.
Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже
Захлебнуться горем, злиться, презирать,
Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.
_

***

Игра судьбы. Игра добра и зла.
Игра ума. Игра воображенья.
"Друг друга отражают зеркала,
 Взаимно искажая отраженья..."
_

Мне говорят -- ты выиграл игру!
Но все равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру,
зато как человек я умираю.
_

***

Ночь как Сахара, как ад горяча,
Дымный рассвет. Полыхает свеча.
Вот начертил на блокнотном листке
Я размахайчика в чёрном венке,

Лапки и хвостика тонкая нить...
«В смерти моей никого не винить...»
_


***

Прозрачная ущербная луна
Сияет неизбежностью разлуки.
Взлетает к небу музыки волна,
Тоской звенящей рассыпая звуки.
_

- Прощай... И скрипка падает из рук.
Прощай, мой друг!.. И музыка смолкает.
Жизнь размыкает на мгновенье круг
И наново, навеки замыкает.
_

И снова музыка летит, звеня.
Но нет! Не так, как прежде, – без меня.
___

Георгий Иванов умер в 1958 году, в 64 года. А в 1963-м его прах был перезахоронен на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. На этом фотоИрина Одоевцева на могиле мужа.

_

_
Вот одно из её горьких стихотворений, написанное в то время:

***

Скользит слеза из-под усталых век,
звенят монеты на церковном блюде.

О чём бы ни молился человек,
он непременно молится о чуде...

Чтоб из-под холмика с могильною травой
ты вышел вдруг весёлый и живой.
___

«Допустим, как поэт, я не умру», - писал Георгий Иванов с долей сомнения. Но сегодня сомнений уже нетне умер, не умрёт, ибо «выиграл игру» в самом прямом смысле этих слов.