September 13th, 2011

"А старость - это Рим, который..."






 


Тему прощания с молодостью, утраты юности и свежести, "буйства глаз и половодья чувств" поднимали многие поэты. Но вот рубикон перейдён, неизбежное случилось. Розовый конь ещё скачет, но уже неумолимо приближается к той пропасти, которой не суждено миновать никому.

_

А старость — это Рим, который

                          взамен турусов и колёс
                         
не читки требует с актёра,
                         
а полной гибели всерьёз.

(Б.Пастернак)
_

Поэзия не любит говорить о старости. О весенних порывах юности — да, о смерти — сколько угодно. А вот старость — это почти табу. Уж очень неаппетитная тема. Открыл её в русской поэзии Пётр Вяземский своим знаменитым стихотворением о халате, который носить уже стыдно, а выбросить — жалко:
_

Жизнь наша в старости — изношенный халат:

и совестно носить его, и жаль оставить;

мы с ним давно сжились, давно как с братом брат;

нельзя нас починить и заново исправить.
_

Как мы состарились, состарился и он;

в лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже,

чернилами он весь расписан, окроплён,

но эти пятна нам узоров всех дороже;
_

...Ещё люблю подчас жизнь старую свою

с её ущербами и грустным поворотом,

и, как боец свой плащ, простреленный в бою,

я холю свой халат с любовью и почётом.




_

Изношенный метафизический халат дорог нам даже пятнами и
 дырами своими, ибо всё это — наша прожитая жизнь. В этом халате нам подчас тепло и уютно, в нём тоже есть своя прелесть.

К теме старости часто обращался и поэт 19 века Константин Случевский. Он пишет о свободе и независимости старости, о её внутреннем свете:
_




_

Здесь счастлив я, здесь я свободен, —

свободен тем, что жизнь прошла,

что ни к чему теперь не годен,

что полуслеп, что эта мгла
_

своим могуществом жестоким

меня не в силах сокрушить,

что светом внутренним, глубоким

могу я сам себе светить,
_

и что из общего крушенья

всех прежних сил, на склоне лет,

святое чувство примиренья

пошло во мне в роскошный цвет...
_

Не так ли в рухляди, под хламом,

из перегноя и трухи,

растут и дышат фимиамом

цветов красивые верхи?
_



_

В.Максимов. Всё в прошлом.
_

Маяковский маниакально боялся старости. Он с болезненным ужасом ждал её с молодых лет. Старость страшила его больше смерти. Где-нибудь в случайной компании, за картами, совершенно на ровном месте, он вдруг слегка отворачивался в сторону, хлопал в ладоши и произносил чуть ли не радостно: "К сорока застрелюсь!" (Когда был моложе, называл другую цифру: "К тридцати пяти — обязательно!" Лиля Брик убеждала его, что он не балерина, что старость ему не страшна, что Лев Толстой и Гёте были не молодой и старый, а Толстой и Гёте. Так же и он в любом возрасте — Владимир Маяковский. Что она будет целовать каждую его морщинку. Что "позорное благоразумие", которого он так боится — не обязательно свойство старости. Л.Толстой ведь не поддался ему, ушёл. Глупо ушёл, по-молодому.
Но убедить его не могла.
_



_


                               У меня в душе ни одного седого волоса,

и старческой нежности нет в ней!

Мир огромив мощью голоса,

иду — красивый — двадцатидвухлетний.
_

Он хотел остаться таким. "Мёртвые остаются молодыми" — назвала свой роман Анна Зегерс.

А можно относиться к своей старости с юмором, как, например, Александр
Кушнер:
_


:

_

Выйти на улицу — целое дело.

О, неужели про всё рассказать?

Что ж, это трудно и, может быть, смело!

Нижнее надо бельё надевать,
_

паспорт в карман и счета, если надо

их оплатить, но заполнить сперва.

Где телефон мой мобильный? Досада:

только что видел его. Все слова
_

сказаны жалкие. Вот он, спасибо! —

это тебе говорю впопыхах.

И слуховой аппарат ещё, ибо

я глуховат — у меня теперь страх
_

есть и такой: не понять, не расслышать.

Да, кошелёк, кошелёк, кошелёк —

вот он! Так, видимо, мечутся мыши

в родах, как некто игриво изрёк.
_

Как я справлялся со всем этим прежде,

в юные годы — не вспомнить уже.

Или спасение было в надежде

и утешение было в душе?
_

В тапках, не бойся, не выйду. Ботинки

зашнуровал и пальто застегнул.

Всё! До свидания. Как в поединке,

выдержал, выжил, за двери шагнул,
_

лифт вызываю. Ключи не забыты.

Но возвращаюсь: платок носовой!

Что это боги на нас так сердиты?

Как не поддаться тоске мировой?
_

Не правда ли, многие узнают себя в этих бытовых зарисовках? Но стоит ли "поддаваться тоске мировой" по поводу того, что всё равно неизбежно. Ведь это, пожалуй, единственное, что мы можем противопоставить "полной гибели всерьёз" — улыбку над собой и смех сквозь слёзы.

Однажды по ТВ показали в новостях сюжет: бабулька, попавшая в автомобильную аварию, пришедшая в себя после реанимации, спросила у врача, едва очнувшись: "А бен Ладена уже поймали?" У меня тут же возник экспромт:
_

В реанимации, в рай не доехав,

очнувшись, спросила: "Пойман бен Ладен?"

Так вот и надо жить, кроме смеха, —

полною грудью дышать на ладан.
_

"Продолжаю думать о старости, — писала Аделаида Герцык. —Почему люди боятся её? Мы идём, идём, часто торопим жизнь, устремляясь к концу, и в то же время гоним от себя призрак близости его. У меня много беспорядка во всём — не только в комодах и вещах, вечно пропадающих, но и в мыслях, чувствах, — и это утомляет и мучает. В старости наступит порядок, ясность, простота — всё случайное откинется, и только тогда станет видно, как мы усложняем свою душу и жизнь, какими мешающими, ненужными вещами отягчаем её".("О старости").
_




_

Герцык спорит с подругой, которая боится наступления старости. "Душа притупилась, — жалуется та, — я старею, и умирает способность страдания". "Это неверно, — возражает Герцык, — старость не тупость, а покорность, освобождение от всего ненужного".

"То есть от способности чувствовать, думать, жить..." — говорит первая с горечью.

"Не чувствовать и жить, а так жить, так чувствовать, — жадно, цепко, для себя, — уже с гневом настаивает Аделаида. — Старостьблагословенна, естественна, кротка, и я от души желаю тебе её как можно скорей!"

Подруга улыбается, но говорит устало: "И всё-таки старость есть умиранье. И когда ещё жива в душе память и тоска о сильном и ярком, а догорел самый огонь жизни, то..." и она умолкает. Герцык почти плачет от неумения доказать, заразить своей верой:

"Ах, это не так! Это "сильное и яркое", о чём ты сказала, ведь оно уже было, а теперь нужно другое! Пойми, не ты стареешь, не душа твоя, а только разные миги, радости, желания; они, как цветы, осыпаются и сменяются другими... Ну вот миг, когда хочется влюблённости, при луне выбежать к гимназисту на свидание, или честолюбие, или даже боль личная, — это отмирает, а не ты!" Она говорила, как будет легко уж оттого, что не станет "страха старости", этого отравляющего, стерегущего нас чувства.

"Да, но уж в Италию тогда не выбраться, — замечает подруга, зная мечту Герцык.

"И это хорошо! Станет легче, когда погаснет горячка путешествий. Ну разве тебе не хочется, чтобы всё стало окончательнее, ближе к правде? Весело становится, прощея на себе уж чувствую это. Отпадает любовь к изощрённому, начинаешь ценить самые простые вещи: жалость, например, больше, чем остроумие, самую простую жалость, как у народа, как у детей..."

Под впечатлением всех этих мыслей у меня родились тогда такие строчки:

***

Могучая евангельская старость

и тот горчайший Гефсиманский вздох...

А.Ахматова
_

Счастье юных, тёмное, неверное,

как остро и жадно его жало.

Счастье старых, мирное и мерное,

знает лишь прощение и жалость.
_

Старость чем-то схожа с тихой пристанью,

где земное всё уже свершилось,

и она глядит светло и пристально

на волны бушующую живость.
_

И ещё:
_

Я осень люблю и в природе, и в людях,

когда успокоятся жаркие страсти,

когда никого не ревнуют, не судят,

и яркое солнце глаза уж не застит.
_

На кроткие лица гляжу умилённо,

их юными, дерзкими, детскими помня.

А жёлтые листья красивей зелёных,
 

              и лунная ночь поэтичнее полдня.
_

.

_

Подробнее на эту тему — здесь:

http://natalia-cravchenko2010.narod2.ru/literaturnie_esse/Moi_staryi_ccar_Solomon_s_illjustracciyami.pdf


Ещё не ночь




 


***

«Ещё не вечер» – не скажу уже.
Ещё не ночь. И каждый час всё слаще.
Но многое, что надобно душе,
жизнь отложила в долгий-долгий ящик.
_

Быть может, в тот, в который мне сыграть...
(Прости, читатель, этот чёрный юмор.
Я не хочу, о други, умирать,
как классик говорил, который умер).
_

«Две области – сияния и тьмы»
Бог примирит, перемешав, как соки.
Из серебристой краски и сурьмы
родится вечер вдруг голубоокий.
_

Вот так бы примирить весь мрак и свет,
что борются в душе моей, стеная.
Из всех остроугольных да и нет
сложить «быть может», «кажется», «не знаю».
_

Вот так бы плавно жизнь свою суметь
направить между Сциллой и Харибдой.
О, сумерки... Смеркается... И смерть
вдруг снова подмигнула мне из рифмы
_


***

Всё чаще в тисках усталости
считаю свои лета я.
А птицы не знают старости.
Они поют и летают.
_

Вот так бы и мне по лесенке
воздушной взойти беспечно,
летать и петь свои песенки
и рухнуть однажды в вечность.
_

***

Душа не стареет, как мудрые книги,
но освобождается, как от одежд.
И, словно цветы, осыпаются миги
разлук и свиданий, обид и надежд.
_

Всё то, что когда-то держало под током,
сгорело, спалив за собою мосты.
Душа, приближаясь к исконным истокам,
с себя понемногу снимает пласты.
_

Как листья роняет последние роща,
спадает всё то, что влекло в суете.
Всё к старости станет яснее и проще,
приблизится к истине и чистоте.
_

***

Как я узнаю старость,
о том, что она пришла?
По той тишине усталой,
в которой уснёт душа?
_

По той однозвучной ноте,
к которой с каких-то пор
сведётся в конечном счёте
весь разноголосый хор?
_

По мысли, что, мозг тараня,
подскажет на склоне дня:
она за какою-то гранью
и ждёт меня.
_

***

«На старость лет пошли мне сад».
Мечта, как прежде, врёт.
Как страшно посмотреть назад.
Ещё страшней вперёд.
_

Увидеть через толщу лет,
узнать в последний час,
что счастья нет, покоя нет,
и то, что Бог не спас.
_

***

Стара для жизни, молода для смерти,
стою у ресторана бытия.
Между людской и звёздной круговертью
лежит дорога узкая моя.
_

Стара для счастья, молода для горя,
дух или тело первыми избыть?
Уйти, чтобы остаться, песне вторя?
Или остаться, чтоб уже не быть?
_

Жизнь то хрипит, заглохшая под пылью,
то бьётся, словно жилка на виске.
Так и живу — меж нежитью и былью,
на грани, на краю, на волоске.
_

***

В автобусе мне место уступили.
Галантный тон. Усы и борода.
– Как женщина ещё я, значит, в силе, –
Так сладко мне подумалось тогда.
_

Но после вдруг сомненья подступили
И отравили сладость лебедой:
Как женщине его мне уступили
Или как женщине немолодой?
_

***

С крыльев бабочки пыльца
Облетела.
Нет уже того лица,
Да и тела.
_

И всё реже суд молвы
Обличает.
И по отчеству, увы,
Величают.
__


***

А телеграммы радости скупы,
но боль щедра и горечь хлебосольна...
Не отыскав нигде своей тропы,
не стала я ни Сольвейг, ни Ассолью.
_

Я так от этой жизни далека,
где всё прекрасно: лица и одежда.
Грызёт меня всеядная тоска.
Соломинкой прикинулась надежда.
_

Я жизнь свою сумела не прожить
по-своему, как я того хотела.
Зачем сейчас всё это ворошить?
Душа достигла своего предела.
_

Жить не сумела? Чем-нибудь другим
займись... Как небо — предвечерним светом...
Решай загадку замогильной зги,
что нам была предложена поэтом.
_

Уходят дни, неудержимо мчась,
летят, как пух от ветра дуновенья.
Проходит жизнь. Особенно сейчас.
Особенно вот в это вот мгновенье.
_

***

Настигает безумный амок.
Разрушается жизни замок.
И встаёт впереди загробье:
Зазеркалье, подтекст, подобье.
_

Я изранена чёрным роком.
Я украдена ненароком
той страной, где навеки высплюсь.
Не живу, а лишь снюсь и числюсь.
_

***

Жизнь — свободное время от смерти.
Пронестись ли в едином броске,
повседневной отдать круговерти
иль скормить свою душу тоске?
_

Вот и день наконец этот чёрный.
Что накоплено в сводах годов?
Лес опавший стоит обречённо,
и к разлуке, и к смерти готов.
_

Слёз уж нет, их проплакала осень,
и глаза небосвода сухи.
И, по правде сказать, так ли очень
вы нужны были, эти стихи?
_

Паутины холодной и склизкой
Ариаднина тянется нить.
Лес трепещет предсмертной запиской:
«Улетаю... Прошу не винить...»
_

Ночь напялит колпак свой дурашный,
затрезвонит луны бубенец...
Вот и всё. Это вовсе не страшно.
Просто смерть умерла наконец.


Больничное

 








***

Кончаясь в больничной постели...

Б.Пастернак


Что сказать ей, чтоб её утешить?

Все слова, тут сказанные — зря.

В доме тех, кого собрались вешать,

о верёвке вслух не говорят.


И какие — голову ломала -

взять цветы, которыми согреть,

чтоб ничто ей не напоминало

смерть?


Непосильным было это бремя.

Неуместны книги и пирог.

Малодушно я тянула время,

прежде чем шагнуть через порог.


Нет, не откупиться этой данью.

Не суметь сыграть мне эту роль.

Будет страшен лик её страданья,

боль.


Солнца луч, блеснувший, словно скальпель,

озарил сосулек хоровод.

Жизнь застыла той последней каплей,

что сорвётся, кажется, вот-вот.


Я в лицо опавшее глядела,

пряча слёзы, подавляя вздох,

и понять мучительно хотела,

где же Тот, кому до нас нет дела -

Бог?!


Памяти А.Ханьжова


У меня есть яблоня любимая в саду.

Каждый год я в передачах яблок жду.

Как обычно, не привозит их никто.

Забывают всегодично, но зато

каждой осенью в чахоточном бреду

я по саду урожайному бреду.

То ли с неба дождик, то ли слизь...

Яблоня любимая, дождись!

А. Ханьжов


Она тебя не дождалась...

Плоды протягивает: «Встань же!»

О, я бы накормила всласть,

когда б стихи прочла те раньше.


Прими хотя бы этот стих

взамен румяных сочных яблок,

чтоб там, где ты навеки стих,

душа твоя не очень зябла.


В петле запутавшихся троп

мы все — судьбы марионетки.

Как тяжкий ком земли о гроб -

стук яблок, падающих с ветки.


В больнице


Чур, зараза, не тронь меня!

А болезнь не из лёгких:

у меня двустороннее

воспаление лёгких.


Здесь никто мы не женщины.

Лица серы, халаты.

Жизнь вселенной уменьшена

до размеров палаты.


Я живу серой мышкою,

превратилась в урода.

Подружилась с одышкою

и кровавой мокротой.


От снотворных флегматики,

каждый — шизик и хроник.

Все больные — астматики,

я одна — с двусторонним.


Не хватает им воздуха

и — распахнуты окна.

Мне от кашля нет роздыха,

я в испарине мокну.


Над знахарскими фразами

моя хворь лишь смеётся.

Ни уколам, ни лазеру,

как варяг, не сдаётся.


Всё в груди словно выжжено,

а окно — как бойница.

Я не знаю, как выжила

в этой адской больнице.


***

В реанимации лежала,

не зная толком, почему.

Какая хворь мне угрожала,

необъяснимая уму.


Братва больничная сбегалась

на крик мой дикий по ночам,

заведующая ругалась,

а я не знала, что врачам


ответить... Разрастались сплетни.

Смотрели, как сквозь окуляр.

Дивились из палат соседних

на уникальный экземпляр.


Больница в стены мне стучала.

Никто не в силах был понять.

А то душа моя кричала,

и крик тот было не унять.


***

Я стучу в себя, как в стену:

«Как ты? Всё ещё жива?»

То рукой себя задену:

ноги, плечи, голова -


всё на месте, но не светит

никому душа моя.

Не твоя, ничья на свете,

и сама я не своя.


Может быть, сходить в горсправку?

Вынув несколько монет,

на себя подать заявку -

есть такая или нет?


Сердце тукает слепое.

Я вникаю в свой недуг.

Словно в камере — с собою

осторожный перестук.




14 сентября Александру Кушнеру - 75 лет

 










_

Поздравляю Вас с Днём рожденья!

И желаю счастливых лет.
(И за это я Провиденью
ни за что не верну билет).
_

С каждым годом всё благодарней
я за Вами иду везде -
через тернии и кустарник,
пусть хоть к сумрачной, нозвезде!
_

Как бы ни был тот путь ухабист,
но отныне и на века
выбираю Вас, как анапест
Ваши выбрали облака.
_

Выбираю из многих-прочих,
чтоб от осени до весны,
путешествуя между строчек,
видеть Вас, как дневные сны.
_

Пусть не будет к Вам жизнь сурова,
как доселе и не была.
Будьте счастливы и здоровы,
и да будет Вам высь светла!
_

Красным выделены названия книг Александра Кушнера и некоторые строчки из них,

 которые я «обыграла».

А. Кушнер – один из культурнейших наших поэтов. Ф. Искандер назвал его

«поэтом окультуренного человеком мира». Филолог по выучке и призванию, он брал

в спутники культуру, считал ее частью своей жизни. Раньше это называлось

«книжность», «литературность» или «вторичность». В 60-е годы Кушнера клеймили

за это в прессе, высмеивали в журнале «Крокодил». Сейчас, слава Богу, критика

поумнела.

Меня всегда привлекала естественность кушнеровских стихов, насыщенность

жизненными реалиями и многообразными впечатлениями. Он – счастливый

человек. Поэт счастья. И это самое волшебное в нем.
_




Сюда – цветы, тюльпан и мак.




Бокал с вином – туда.


 
                    
Скажи, ты счастлив? – Нет. – А так?




Почти. – А так? – О да!

_


Счастливых поэтов в России немного. Ну, Кузмин, ну, Пастернак. Все больше

трагические. А Кушнер провозгласил себя «специалистом по счастью». Не слабо.

Но, читая его стихи, убеждаешься в этом. Их читаешь как учебник счастья.

_

                   Посчастливилось плыть по Оке, Оке
 

На речном пароходе сквозь ночь, сквозь ночь,

И, представь себе, пели по всей реке

Соловьи, как в любимых стихах точь-в-точь.
_
   


                            Я не знал, что такое возможно, – мне

Представлялся фантазией до тех пор,

Поэтическим вымыслом, не вполне

Адекватным реальности, птичий хор.

_

До тех пор, но, наверное, с той поры,

Испытав потрясенье, поверил я,

Что иные, нездешние есть миры,

Что иные, загробные есть края.

_

И, сказать ли, еще из густых кустов

Ивняка, окаймлявших речной песок,

Долетали до слуха обрывки слов,

Женский смех, приглушенный мужской басок

_

То есть голос мужской был, как мрак, басист,

И таинственней был женский смех, чем днем,

И, по здешнему счастью специалист,

Лучше ангелов я разбирался в нем...


_




_

«Вы поэт нравственно здоровых ориентиров»,– сказала Кушнеру в интервью Т.

Бек. И он с улыбкой заметил, что назвать так себя ему мешает чувство юмора. Но,

кроме смеха, это действительно так. И почему этого нужно стесняться? Когда

«смеркается время» («где разводы его, бархатистая ткань и канва?»), я учусь у

Кушнера искать скрытых бабочек радостиможет быть, и любовь где-то  здесь

только в сложенном виде?») Мне кажется, такие стихи нужно выписывать

(прописывать?) людям как рецепты от всех несчастий и болезней души.

Жесту отчаянья, жесту, которым «Творцу возвращают билет», Кушнер

противопоставляет другой, созидающий, восстанавливающий связи человека с

миром, души с Богом. И это требует не меньшего мужества. «Нам пригласительный

билет на пир вручен, нас просит облако дожить до юбилея».
_



                             Смысл жизни – в жизни, в ней самой,

В листве, с ее подвижной тьмой,

Что нашей смуте неподвластна,

В волненье, в пенье за стеной.

Но это в юности неясно.

Лет двадцать пять должно пройти,

Душа, цепляясь по пути

За все, что высилось и висло,

Цвело и никло, дорасти

Сумеет, нехотя, до смысла.

_

      Если Блоку «мешал» писать Лев Толстой, то мне стихи Кушнера отнюдь не

«мешали», а напротив, заражали и вдохновляли, хотя, может быть, и было бы

правильней «кончить полной немотой», как призывал Пастернак, который, кстати,

тоже не кончил. Какой Божий подарок были для меня его стихи, какое лекарство,

блаженство, утешение, праздник!

Я написала Кушнеру письмо, на которое он незамедлительно откликнулся.

«Спасибо за дружеское письмо, я им очень тронут и взволнован, – писал он. –

Будьте здоровы. И пишите стихи, а если захочетсяприсылайте их мне, буду

рад и обязательно отвечу».


  
    _




_


«Если захочется…» Еще бы мне не хотелось! Если бы я дала себе волю, я бы на

него обрушила водопад своих стихов, исповедей, вопросов. «Вот счастьес

тобой говорить, говорить» Но – боялась обременить, отнять лишнюю минуту

его драгоценного времени. Училась сдержанности у его петербургской музы.

_


                      Дымок от папиросы

Да ветреный канал,

Чтоб злые наши слезы

Никто не увидал.
_

_

Мне мила и близка была его строгость, старомодность - в старином,

 классическом смысле этого слова, дисциплина стиха, целомудренность чувства, его

душевная экология и гигиена. Стихи, конечно, растут из сора, но его "сор" был

 удивительно чистым и опрятным. О Кушнере часто говорили и писали как о поэте

петербургской школы, "застёгнутым на все пуговицы". Но иногда пуговицы

предательски распахивались: "Быть нелюбимым - Боже мой! Какое счастье - быть

нечастным..." "Мне кажется, что жизнь прошла..." "Среди знакомых - ни одна не

 бросит в пламя денег пачку..."
Аскет, чистоплюй. А в глубине души таился бесёнок.

И почему-то вспоминался стойкий оловянный солдатик, бросившийся из-за любви в

огонь. 

Я часто читала ему стихи «в воображении», как он сам – Пастернаку:
_

Читать Пастернаку – одно удовольствие!

Читал я стихи ему в воображении.

Во-первых, не страшно. В своем разглагольствовании

И сам он – дитя. И широк, как все гении.
_

 Читала, примеряя свои вирши на его классический вкус, и это порой

заканчивалось для них плачевно. Его слово о моих стихах было не просто мнение, а

приговор. Но все равно хотелось его услышать. Я изредка посылала Кушнеру стихи,

прося судить по «гамбургскому счету». Ответы и оценки были сдержанно-

благожелательными,
иногда даже комплиментарными:

«Вы, конечно, лирик. Женщине труднее, чем мужчине, писать лирические стихи

слишком просто вступить в колею, проложенную Ахматовой. Но Вам удается

быть самостоятельной». «Неделю провел в Москве на «форуме» молодых

поэтов, вел семинар. К сожалению, талантливых поэтов очень малоВаши

стихи мне понравились куда большедаже сравнивать нельзя с тем, что

приходилось читать в Москве».

Я ломала голову над каждой подобной фразой, пытаясь доискаться, что здесь от

вежливости, а что от истины.

Одно его стихотворение совершенно меня потрясло:
 _


                       В отчаянье или в беде, беде,

Кто б ни был ты, когда ты будешь в горе,

Знай: до тебя уже на сумрачной звезде

Я побывал, я стыл, я плакал в коридоре.
_
_

Чтоб не увидели, я отводил глаза.

Я признаюсь тебе в своих слезах, несчастный

Друг, кто бы ни был ты, чтоб знал ты: небеса

Уже испытаны на хриплый крик безгласный.
_


                      Не отзываются. Но видишь давний след?

Не первый ты прошел во мраке над обрывом.

Тропа проложена. Что, легче стало, нет?

Вожусь с тобой, самолюбивым.
_

Боже мой, ну откуда, думала я, у этого «поэта без биографии», благополучного

во всех смыслах, «застегнутого на все пуговицы», – этот опыт страдания,

пронзительного ощущения чужой боли, откуда этот взгляд «с печалью вековою»,

взгляд в самую сердцевину моей души? Это стихотворение вызвало у меня

ответные строчки:
_

Здесь до меня он был. Он плакал в коридоре.

Мне музыка и боль души его слышна.

И, кажется, на треть укоротилось горе.

Ура, я не одна! Ура, я не одна!
_

Здесь до меня он был. И до сих пор он возле.

И лишь его тоской земля напоена.

Но что же мне сказать тому, кто будет после?

Увы, я не одна. Увы, я не одна…
_

У Бориса Рыжего есть стихотворение «В гостях», где он описывает свой визит

к Кушнеру:
_

– Вот «Опыты», вот «Сумерки», а вот

«Трилистник». – Достаёт

из шкафа книги. «Сумерки», конечно,

нам интересны более других.

                       "Стихи - архаика". И скоро их

не будет». Это бессердечно.
_

И хочется спросить: а как

же мы? Он понимает – не дурак,

но, вероятно, врать не хочет – кротко

на нас с товарищем глядит

и, улыбаясь, говорит:

– Останьтесь, у меня есть водка.
_



_

Свою книгу «Четыре десятилетия» Кушнер заканчивает так:
_

И третье, видимо, нельзя тысячелетье

представить с ямбами, зачем они ему?

Всё так. И мало ли, о чём могу жалеть я?

Жалей, не жалуйся, гори, сходя во тьму.
_

Прав ли поэт? Прав, конечно. Хотя бы потому, что поэт всегда прав. И всё же

хочется  верить, что третье тысячелетие не расстанется с ямбами. И порукой тому в

немалой степени сам Кушнер. Потому что русский язык так создан и душа так

устроена, что без стихов нам всё равно не обойтись. И я писала Кушнеру в ответ на

его стихи:
_

Пусть даже будут в мире этом

царить духовные калеки –

поэт останется поэтом,

горя, сходя во тьму, вовеки.
_

  В мою книгу «Письмо в пустоту» вошли письма тем, кому я не успела сказать

слова любви при жизни. Ему, слава Богу, успела.

Подробнее об Александре Кушнере — в моём эссе «По здешнему счастью

специалист»
:


 
 http://natalia-cravchenko2010.narod2.ru/literaturnie_esse/Kushner.pdf