nmkravchenko (nmkravchenko) wrote,
nmkravchenko
nmkravchenko

Category:

#главнаякнига (книжный флешмоб). Пост 5.

cover
-

НРЗБ
-

Это роман Сергея Гандлевского, действие которого развивается попеременно то в начале 70-х годов XX века, то в наши дни - по существу, история неразделенной любви и вообще жизненной неудачи, как это видится рассказчику по прошествии тридцати лет. По форме – типичный филологический роман: скромный московский поэт и литературовед Лев Криворотов исследует жизнь и творчество некоего забытого гениального поэта Виктора Чиграшова, с которым был знаком.
-

Название романа пришло из академических изданий - из тех разделов, где помещаются всяческие "черновики" и "другие варианты", содержащие трудные для прочтения места. «НРЗБ» — пометка в «рукописи» жизни главного героя, оказавшейся всего лишь неразборчивым черновиком.
-

Поэт Виктор Чиграшов — вымышленный образ, не имеющий никакого реального прототипа в русской литературе второй половины двадцатого века, хотя иные критики отождествляют его с И. Бродским. Чиграшов — не Бродский. Но Чиграшов — великий поэт, о котором одна из героинь романа, Арина, говорит: “Когда-нибудь нас вспомнят только за то, что мы дышали с ним одним воздухом”.
-

Что потрясает в этом произведении — это виртуозность, с которой Гандлевский сумел убедить читателя в гениальности своего персонажа, не процитировав при этом толком ни одного его стиха. Он описывает — и даже не сами стихи, а впечатление от чтения стихов, так же как описывают музыку или живопись.
-

Цитирую:
-

Слова с лязгом смыкались, точно оголодавшие друг без друга магниты. Оторопь восторга брала сразу, со скоростью чтения с листа и быстрее осмысления и осмысленного одобрения — как отдача при меткой стрельбе, когда приклад поддакивает в плечо, знаменуя попадание в „яблочко”, а стрелок еще не выпрямился, чтобы оценивающе сощуриться на мишень. Строфы разряжались значением — и прямым, и иносказательным — во всех направлениях одновременно, как нечаянно сложившийся магический кроссворд, образуя даль с проблеском истины в перспективе. Вылущивание „удач”, „находок” и прочее крохоборство исключалось — эти понятия принадлежали какому-то другому, смиренному роду и ряду; здесь же давало о себе знать что-то из ряда вон выходящее, и ум заходил за разум от роскоши и дармовщины. Автор умудрялся сплавить вниз по течению стиха такое количество страсти, что, как правило, в предпоследней строфе образовывались нагромождения чувств, словесные торосы, приводившие к перенапряжению лирического начала, и, наконец, препятствие уступало напору речи, и она вырывалась на волю, вызывая головокружение свободы и внезапное облегчение. Бухгалтерия и поэтический размах сочетались на замусоленных страницах в таких пропорциях, что вывести формулу этой скрупулезно вычисленной сумятицы взялся бы разве что беззаботный болван с ученой степенью. Все слова жили, как впервые, отчего складывалось впечатление, что автор обходится без тусклых разночинно-служебных частей речи — сплошь словарной гвардией. Школьные размеры присваивались до неузнаваемости. И только задним числом становилось ясно, что это всего лишь хорей, только лишь анапест — та-та-тба.
-

В оцепенении и недоумении Криворотову почудилось, что стихи набраны особым каким-то шрифтом. Да нет, копия как копия, причем даже не первая, скорее всего, и не вторая. И все это вместе взятое — травмирующее, производившее затруднение в груди и побуждавшее учащенно сглатывать — не было целью сочинения, а единственно следствием того, что автором рукописи был не имярек, пусть тот же Лева, а человек, видевший вещи в свете своих противо- или сверхъестественных способностей.
-

Криворотов стал мысленно озираться в поисках промахов и, как за последнее спасение, ухватился за слабые, по школярским понятиям, рифмы. Но вскоре выпустил эту соломинку из рук и честно пошел ко дну: автор, очевидно, располагал иным слуховым устройством, сводящим на нет ремесленный педантизм тугого на ухо Левы. Криворотов рифмовал, точно поднимался по лестничному маршу, ведомый изгибом перил. А Чиграшов употреблял рифму для равновесия, как канатоходец шест, и шатко скользил высоко вверху, осклабясь от страха и отваги.
-

Криворотов поднял голову от машинописи, чтобы перевести дух, и не сразу узнал комнату — будто вымыли окна.
-

Абсолютное превосходство исключало зависть, которая без устали примеряется и сравнивает. Почва для сравнения отсутствовала начисто — у ног Криворотова зияла пропасть. Он испытал восторг и бессилие. Даже фамилия „Чиграшов”, еще недавно казавшаяся пацанской, гаврошисто-грошовой, звучала теперь красиво и значительно...”
-

Каково?! Передача ощущения, впечатления от стиха — без самого стиха. И каждый тут может подставить под это ощущение конкретные стихи (у каждого они свои! единственные, поразившие, перевернувшие мир) — и будет точно. Не нужно пересказывать стихи, не нужно приводить примеры поэтической речи — нет никакой гарантии, что читатель воспримет ее как шедевр. И от объективного качества стиха это тоже не слишком зависит. Достаточно описать впечатление от поэтического шедевра вообще. Гандлевскому удается доказать текстом, что Чиграшов великий поэт. Если удалось разбудить такое впечатление, такой взрыв эмоций только описанием стихов, то иначе быть не может.
-

Льву Криворотову становится вполне ясно, что такое чужая поэзия, поэзия вообще. Он знает теперь, что она — существует, что она страшная сила. Как после таких стихов можно писать самому? Он несчастлив, неудовлетворён своей жизнью, в итоге влача жалкое существование комментатора чужих рукописей. Трагедия зависти? Но, чтобы завидовать судьбе Чиграшова, нужно быть уж слишком завистливым человеком. Лагерь, многолетнее поэтическое молчание, одиночество, самоубийство. Он заплатил за неё слишком дорогую цену. «А зато... а зато — всё», как писала Цветаева. Чиграшов остался в поэзии, потому что он жил ею, готов был, не колеблясь, отдать за неё жизнь. А Криворотов лишь играл в поэзию, делал в ней карьеру. Но если ты не готов погибнуть за нее, ты ей не нужен.
-

Ситуация, выстроенная Гандлевским, — это эксперимент, который он ставит над героем, проверяя на чистоту. Второй из них не выдержал проверки.
-

Нрзб” - непрочитанный, нерасшифрованный текст рукописи. Однако никаких темнот в романе нет, всё предельно ясно, и единственное место, где встречается этот термин, — стихи Чиграшова:
-

Будь что будет, вернее, была не была —

Выцветай, как под утро фонарь на столбе,

Доцветай, как сирень на столе доцветала...

И сиреневый сор я смахнул со стола,

Чтобы <нрзб> или <нрзб> —

Чтобы жизнь наконец-то была, да сплыла

И уже над душой не стояла.
-

Стихи, описанные Гандлевским с такой силой, оказываются и в самом деле такими.

Tags: #главнаякнига
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments