nmkravchenko (nmkravchenko) wrote,
nmkravchenko
nmkravchenko

Categories:

Лучшее, что читала о любви




3 апреля 1920 года - День рождения Юрия Нагибина.
-


У Нагибина в "Рассказе синего лягушонка" есть пронзительное место. Он пишет там о своём новом рождении после смерти в облике лягушонка, с которым "случилось самое худшее из всего, что могло принести новое существование": он стал лягушкой с человечьей памятью и тоской.




Его мучила смертельная тоска по оставленной в той жизни любимой жене. И всё время возникала в памяти навязчивая картина: летний дождливый день. Застеклённая терраса дачи. Он с женой и собака эрдель. "Алиса лежала на тахте, к ней приставал щенок эрдель, требуя, чтобы его почесали. У них была такая игра: Алиса чесала его длинными ногтями по крестцу от шеи к обрубку хвоста, он изгибался, задирал морду и часто-часто колотил левой лапой по полу. А потом она говорила, словно про себя: "Надо Проше бородку расчесать", – и он тут же, жалко ссутулившись и поджимая свой обрубок, убегал и с грохотом забивался под стол, чтобы минуты через две-три появиться опять с великой опаской, тогда всё начиналось сначала. Это был ежедневный, слегка надоевший мне своим однообразием ритуал, но почему-то в тот день, когда мы погрузились в морскую пучину, я сказал себе на слёзном спазме: "Это и есть счастье. Когда-нибудь ты вспомнишь о нём."




А. Герасимов.  После дождя (Мокрая терраса)



Это была автобиографическая вещь Нагибина, последнее, что он написал в жизни. В ней он с поразительной точностью предсказал свою смерть и характер своей смерти – всё так и случилось вскорости, и это невольно наводило на жутковатую мысль: может быть, и всё остальное – с этим посмертным превращением – он тоже угадал и предвидел? Завидев где-нибудь в пруду обычную лягушку, я вздрагивала и всматривалась в неё с каким-то мистическим чувством, словно надеясь углядеть в ней человечьи черты. Но главное, что меня поразило в рассказе, – не это.

В жизни Нагибина с последней женой (они прожили с ней 30 лет) было столько всего замечательного: столько путешествий, старинных городов и храмов, дивной музыки и нетленной живописи, а образом счастья оказался мокрый сад, терраса и пальцы любимой, погружённые в завитки собачьей шерсти. И я подумала: а что бы мне вспоминалось на том свете чаще всего, что бы стало моим навязчивым до боли образом утраченного счастья? И вспомнилось тоже такое обычное, будничное, простое, но от чего защемило сердце.

Мы с Давидом гуляем поздним вечером по заснеженной Цветочной улице неподалёку от дома. С нами маленький Дендик – ему всего годик. Это его первая зима, он бурно радуется снегу, вертится волчком, бегает от меня к Давиду и обратно. Я убегаю, он догоняет меня с радостным лаем. Мы с Давидом целуемся в свете фонарей. Это было так сказочно хорошо. Счастьем было всё: мои промокшие варежки, растрепавшиеся волосы, его запорошенная снегом ушанка, огоньки светящихся окон, пощипывающий морозец. Я не думала, что запомню эту минуту на всю жизнь, мне казалось, что таких минут у меня будет навалом, что так будет всегда. Но Дендика уже нет. Умерла бабушка, умер отец. И по улице той мы уже давно не гуляем.

Счастье – это не что-то из ряда вон выдающееся. Это то, что ты любишь, чем живёшь, чем дышишь, не замечаемое тобой, как воздух. До тех пор, пока не почувствуешь его нехватку и не начнёшь судорожно ловить губами памяти.

Пусть это лето длится, длится...

В душе с него снимаю слепок.

Гляжу вослед любимым лицам –

О, только бы не напоследок!



«Рассказ синего лягушонка» Ю. Нагибина – это лучшее, что я когда-либо читала о любви. Нагибин и сам считал его лучшим своим рассказом. Там есть  поразительные строки:

«Вы слышали когда-нибудь ночные голоса леса? Скрип деревьев, вздохи трав? Я не раз наблюдал, став лягушкой, как по-разному ведут себя деревья с наступлением ночного часа. Соседствуют две берёзки-однолетки с крепкой корой без раковых наплывов и здоровой сердцевиной ствола, с густо облиственной кроной, но приходит ночь, и одно дерево спокойно, тихо спит, а другое начинает скрипеть – в полное безветрие. И скрип этот – как стон, как бессильная жалоба, как сухой, бесслёзный плач. У природы нет общего языка, как нет его у людей. И всё-таки я знаю, о чём они скрипят и стонут, – это тоска по оставшимся в прежней жизни».


«Будучи человеком, я заигрывал с идеей переселения душ, гарантирующей жизнь вечную. Казалось заманчивым примерить на себе другие личины. Разве знал я, что в это бессмертие втянется лютая тоска». «Скрип деревьев, бормот кустов, шёпот трав перебили и заглушили другие звуки – ухали, охали, скулили, взрыдывали животные, бывшие когда-то людьми. Те же, что не пили жизни из человечьей чаши, спали безмятежно, глухие к памяти своих былых превращений; среди этих тихонь находились и первенцы бытия. А ведь и они могут когда-нибудь очнуться в человечью муку».


Потом лягушонок встречает свою жену в своей новой жизни в облике косули. Их сердца сразу подсказали им, кто они есть на самом деле, и их любовь продолжалась, пока её не прервала новая смерть. «Корчась и задыхаясь, я сумел вспомнить о том, что толкалось мне в мозг и душу, когда я шёл от мёртвой Алисы: это не конец, будет ещё тоннель... А раз так... То когда-нибудь, где-нибудь... Пусть через тысячи лет, через все превращения и муки... Господи, прости мне хулу на тебя... Господи, воля твоя!»

– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью

туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –

теперь мы виденья, теперь мы порою растенья

и дикие звери, и в чаще лесные деревья.

– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,

какой-то скиталец безлюдных просторов России, –

ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,

теперь говорят за меня беспокойные листья осины.

– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,

ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –

ты можешь ушедших потрогать своими руками, –

и грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...

– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,

порою он твёрже гранита, порою он зыбок,

и все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,

и все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы...

                                                                   

                                                              (В. Блаженный)



Когда-то я «наступила себе на горло», не написав Нагибину, а столько хотелось ему сказать в связи с его «Синим лягушонком», я была совершенно потрясена этой вещью. Прочитала её впервые в «ЛГ», вырезала, ночью под подушку клала, обчитывала ею друзей по телефону. Потом Давид, приехав из Москвы, рассказывал, как встретил Нагибина в коридоре «Книжного обозрения» и сказал ему, что всюду ищет для жены эту книжку, нет ли у него хоть одного экземпляра. Нагибин тут же повёл его в один из кабинетов, где лежали штабелями кипы этого «лягушонка». Так эта книжка и осталась нераспроданной, прошла незамеченной и критиками, и читателями. Вскоре Нагибин умер. Почему я тогда не написала ему? Не решилась. Не хотела отрывать от дел, думала, ну зачем ему мои излияния, ахи-охи? Не надеялась на ответ. А потом я узнала, что он отвечал на все письма, каждый вечер отвечал на письма — это был строго соблюдаемый ритуал, и мне было безумно жаль, что я лишила себя каких-то его слов, обращённых ко мне, как это было бы для меня важно и дорого.

Никогда не нужно наступать на горло своим порывам, надо писать письма живым людям, это нужно им, но в первую очередь нам самим. Чтобы не пришлось потом писать в пустоту...

Tags: Юрий Нагибин, жизнь после смерти, образ счастья, переселение душ, синий лягушонок
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →