Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Тихий как океан








24 января 1997 года умер Владимир Соколов.


Лауреат Государственной премии СССР (1983), первый лауреат Пушкинской премии (1995), Международной Лермонтовской премии (1996). Дело, конечно, не в наградах, ибо и без них Соколов был бы тем, кем он был. Как-то не к лицу ему эпитеты «великий», «выдающийся», «классик», (хотя они вполне могут быть к нему применимы по сути). Он просто лирик, лирик до мозга костей.

Есть ли вечная запись
в книге актов благих?
Только стих — доказательств
больше нет никаких. -


вот в чём видел суть вручённого ему дарования Владимир Соколов.

О, что мне делать с этим бедным даром —
Влюбляться в окна, синие, как небо,
В сосульки, что повисли на карнизах,
Кривые и блестящие, как сабли, —


Во все, что нам дается жизнью даром,
Но что для сердца делается хлебом —
И ветки скрип, и вечер тучек сизых,
И снега шелест, и улыбка чья–то...


Он был первым из послевоенного поколения, кто ещё при Сталине начал писать настоящие лирические стихи. Они звучали как чистая мелодия флейты среди барабанного боя отбивавших ритмы индустриальных маршей. Вот строфы из разных стихотворений Владимира Соколова, которые стали его визитной карточкой, по которым сразу узнаёшь его неповторимую интонацию, пронзительно-щемящую ноту:


_

... Вот мы с тобой и развенчаны.
Время писать о любви...
Русая девочка, женщина,
Плакали те соловьи.


...Ты плачешь в зимней темени,
Что годы жизнь уводят.
А мне не жалко времени,
Пускай оно уходит.


… - Ты любишь ли эту погоду,
Когда моросит, моросит
И желтое око на воду
Фонарь из-за веток косит?


- Люблю. Что, как в юности бредим,
Что дождиком пахнет пальто.
Люблю. Но уедем, уедем
Туда, где не знает никто...


...Спасибо, музыка, за то,
Что ты единственное чудо,
Что ты душа, а не причуда,
Что для кого-то ты ничто.


Спасибо, музыка, за то,
Чего и умным не подделать,
За то спасибо, что никто
Не знает, что с тобой поделать.



Конечно, у каждого из вас может быть свой список лучшего Соколова, суть не в этом. А в том, что Владимир Соколов — это волнующий позывной в разнообразном мире стихов, и все, кто настроен на эту волну, сразу живо на него откликается. Читать дальше...

«О, говори хоть ты со мной...»







7 октября 1864 года умер Аполлон Григорьевлегендарно-трагическая фигура 19 столетия.
   

_

Послушайте! Вспомните...

http://rutube.ru/video/84df36a4a65ec7ddc134550b5e7487b8/?bmstart=1

Поэт, артист, критик, редактор, драматург, фельетонист, певец, гитарист, оратор...

Большие таланты нередко входят в нашу культуру незаметно, безымянно. Многие ли знают, что гениальную «цыганскую венгерку» («Две гитары, зазвенев...») и песню «О, говори же ты со мной...» создал Аполлон Григорьев? Обе эти замечательные вещи как бы вышли из живого фольклора и, впитав в себя личную боль и страсть автора, в фольклор же и вернулись. Их, переиначивая, сокращая и, чаще всего не вспоминая имени автора, поют уже более чем полтораста лет.

А многие ли знают — наверное, лишь пушкинисты осведомлены, что крылатая фраза «Пушкиннаше всё» тоже принадлежит Аполлону Григорьеву (она — из его статьи «Взгляд на русскую литературу после смерти Пушкина»). Ещё меньшее число специалистов знает, что Григорьев придумал такие обычные для нас выражения, как «допотопный», «мёртворождённое произведение», «лишний человек».

Личность А. Григорьева, яркая и противоречивая, как и его неординарное творчество, послужила прототипом к созданию таких образов, как Дмитрий Карамазов у Достоевского (многие его реплики напоминают григорьевские), Фёдор Протасов в «Живом трупе», где Лев Толстой использовал психологические особенности характера Аполлона, Лаврецкий в «Дворянском гнезде», которому Тургенев приписал историю личной жизни А. Григорьева, в частности, его неудачной женитьбы, а Островским с него был отчасти срисован Пётр Ильич из драмы «Не так живи, как хочется».
 

Человек неуёмных страстей, Аполлон Григорьев не знал меры в любви, в дружбе, в алкоголе. Трудно найти в истории русской культуры фигуру более сложную и противоречивую. Мистик — и атеист, масон — и славянофил, чистый и честный юноша — и запойный пьяница, душевный, но безалаберный человек, добрый товарищ и — непримиримый противник, страстный фанатик убеждения, напоминающий этим Белинского — таков облик А. Григорьева, мозаично рассыпающийся на несоизмеримые элементы.

Из письма Я. Полонского к А. Островскому: «Я знал Григорьева как идеально благонравного и послушного мальчика в студенческой форме, боящегося вернуться домой после 9 вечера, и знал его как забулдыгу. Помню его неверующим ни в Бога, ни в чёртаи в церкви молящимся до седьмого пота. Помню его как скептика и как мистика, помню его своим другом и своим врагом...»

Читайте дальше: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post187867291/

О, любовь моя незавершённая..."








17 сентября 1963 года умерла Наталья Крандиевская-Толстая.
_


_

Наталья Крандиевская-Толстая была долголетним спутником жизни и творческим помощником Алексея Толстого, именно она послужила прототипом для создания образа Кати Булавиной в «Хождении по мукам». Напомню небольшой отрывок:

«Каждый вечер сёстры ходили на Тверской бульвар слушать музыку. Духовой оркестр играл вальс «На сопках Маньчжурии». «Ту, ту, тупечально пел трубный звук, улетая в вечернее небо. Даша брала Катину слабую, худую руку. «Катя, Катюша, - говорила она, глядя на свет заката, проступающий между ветвями, - ты помнишь: «О, любовь моя незавершённая, в сердце холодеющая нежность»? Я верю, - если мы будем мужественны, мы доживёмкогда можно будет любить, не мучаясь... Ведь мы знаем теперь, - ничего на свете нет выше любви...»

Катя Булавинаэто Наталья Крандиевская, и процитированные Дашей (её сестрой ДюнойНадеждой) строкиэто отрывок из её стихотворения. Долгие годы мало кто знал, что Наталья Крандиевскаяне только спутница и помощница своего великого мужа и хозяйка большого хлебосольного дома, но что она и сама по себе была наделена ярким поэтическим талантом.

Подробнеездесь.

Это рассказ о Наталье Крандиевской, состоящий из 10 маленьких главок с многочисленными фотографиями и иллюстрациями:

  1. «Мы возьмём от любви всё...»

  2. «От лукавого»

  3. Жена

  4. Разлучница

  5. Разрыв

  6. Одиночество

  7. В осаде

  8. Последняя разлука

  9. «Недуги старости и бремя слепоты»

  10. Неискажённый лик души


    

Виктор Третьяков и друзья

 






«Виктор Третьяков и друзья» - так называется сегодняшний концерт моего любимого барда по «Культуре».




Прочла сегодня в программе — и нахлынули воспоминания. Это был 1990 год. Мы с Давидом работали в ДК «Кристалл» (через год проданном бизнесмену-миллионеру Скорынину). Приглашали в Саратов с концертами поэтов, писателей, актёров, режиссёров, в основном, из тех, кого раньше было — нельзя (за кандидатурами приглашённых зорко следило начальство из парткомов-райкомов). По нашей инициативе Саратов впервые посетили А.Дольский, Максим Кривошеев, Дмитрий Межевич, дуэт «Верлен» (Вера Евушкина и Лена Фролова), Марина Кудимова, театр «Третье направление» со спектаклем «Московские кухни» и многие другие.

Виктор Третьяков тогда был вообще неизвестен. Ему было двадцать с небольшим, а выглядел он 16-летним подростком. Я его случайно увидела в передаче «До 16-ти и старше», где он впервые спел свою песню — уже не помню, какую, и чем-то она меня зацепила. Даже не столько сама песня, сколько недюжинное дарование, которое я в этом мальчике интуитивно почувствовала. И — Давиду — пальцем в телевизор: «Этого — пригласи!». Муж моему вкусу доверился и начал наводить мосты. Когда он пришёл с вокзала, где встречал приехавших Третьякова с его администратором , то дома напустился на меня: «Ты кого меня подбила пригласить! Его же со сцены не видно будет». В жизни бард оказался невысоким, щуплым, невзрачным, и муж очень переживал за судьбу заказанных нами концертов. Опасения подтвердились: билетов было куплено крайне мало, мы полностью прогорели. В гостинице перепутали Виктора с другим Третьяковым — знаменитым скрипачом, и сгоряча дали ему «Люкс» - «сдуру», как они выразились. Потом, когда поняли свою оплошность — отобрали. Унижения продолжились в ресторане, где их с администратором отказались кормить - «только по турпутёвкам», а когда администратор попытался возражать — нахамили, затронув его национальность (он был похож на азербайджанца), заявив, что из-за таких вот национальные конфликты и начинаются. Третьяков возмутился и заступился за друга. Завязалась драка. Когда милиция его выводила - выносила, пророчески провозгласил: «Я — Третьяков! Запомните это имя. Когда-нибудь вам всем будет стыдно». А официантка ему: «А Вы меня не пугайте! Не запугаете!» Всю ночь Третьяков не спал — писал песню об этом инциденте.

Мы не жалели, что пригласили его. Эти ползала, что на него пришли, наш бард так завёл, что его долго не отпускали, скандировали, были задушевные разговоры с публикой, и возвращался в гостиницу он весь увешанный поклонницами, - такого успеха у женщин не имел ни один из приглашённых нами артистов с видной и броской внешностью, насколько я помню. 





Песни у него интересные, искренние, дерзкие, заставляли думать. Стихи очень качественные, что — редкость у бардов. Обычно под музыку многое проходит, а у Третьякова они вполне выдерживали испытание чтением, были самодостаточны. Мне нравилось, как он держался на сцене, как это у Пушкина: «без притязаний на успех, без взора, наглого для всех», так органично, естественно. И как человек нам понравился. Жаль, что он сейчас не поёт гражданских, социальных песен. Как их слушали у нас! Особенно сильное впечатление производила "Красная река" - до мурашек по коже. Сейчас её не найдёшь ни на одном диске, она, наверное, только в наших записях сохранилась.
Через год судьба подарила нам ещё одну встречу с Виктором, на этот раз носившую неофициальный характер. За это время в его судьбе произошли изменения: он разошёлся с женой, уехал из Риги, откуда был родом, и обосновался в Москве. И вот однажды в один из осенних субботних вечеров нам позвонила незнакомая девушка, как мы догадались потом, его поклонница, и сообщила, что в воскресенье в 17.30 Виктор будет петь на стадионе на 3 Дачной и очень хочет, чтобы мы пришли. В этот день праздновалась какая-то юбилейная дата района, и по этому случаю местные власти организовали что-то типа утренника застойных времён, с пионерским монтажом, маскарадом, фейерверком и почему-то выставкой собак. Вход свободный. И вот среди этой жуткой тусовки должен был петь Третьяков — молодое дарование, будущая надежда авторской песни (Давид даже выразился ещё крепче: «молодой гений»). Была вдобавок ужасная погода, народу было меньше, чем организаторов празднества. К счастью (и к нашей великой досаде) он уже спел до того, как мы пришли (готовил 8 песен, но позволили только две), так что мы не увидели этого унижения таланта. Нам было непонятно, зачем ему это надо, но потом всё разъяснилось: оказывается, эта девушка, его поклонница, работала в райисполкоме и организовала участие Виктора в этом дурацком празднике, чтобы с ним встретиться.





Оставалось два часа до поезда. Мы заехали за его вещами и поехали к нам. По дороге Третьяков купил две бутылки коньяка — одну в дорогу — и арбуз. А у нас дома была жареная осетрина, и мы стали пировать. Но тут случилось ЧП — у Третьякова застряла кость в горле. Минут 15 мы никак не могли её общими усилиями протолкнуть. Наконец с божьей помощью кость прошла, за что мы тут же дружно выпили, и Виктор начал петь. Это было замечательно. Он спел шесть новых песен, которых мы прежде не слышали, мы с Давидом растрогались и поклялись обязательно устроить ему настоящий концерт. А поклонница просто поедала певца глазами, подсказывала ему любую строчку при малейшей запинке и беспрерывно лила слёзы. Просто умирала от любви. А я — от сочувствия к ней. Подумать только, ведь это всё из-за меня: если б я тогда не увидела Третьякова по ТВ и не уговорила Давида пригласить — Саратов бы его никогда не знал и у этой девочки, возможно, не была бы испорчена жизнь. Но судьба играет людьми.
Третьяков за этот год очень изменился, похудел, возмужал. Он, как рассказал, «начал жизнь с нуля», всё прежнее — семья, сын, родные — осталось за чертой, в Риге. Он женился в Москве на женщине с ребёнком, квартиры нет, скитаются по углам. На жизнь, видимо, не хватало, и когда Давид сказал об издании наших книг, он выразил желание подработать их распространением.
В общем, вечер прошёл прекрасно. Третьяков компенсировал своё куцее выступление на стадионе, допев у нас. Спохватились за 15 минут до отхода поезда, один бог знает, как мы успели, бежали всю дорогу. Я впихнула ему в сумку всю оставшуюся еду, за что поклоннница рассыпалась в благодарностях — как будто это я её угощала. Как же она его любит, господи, - подумалось тогда.







Лет 15 спустя Третьяков снова приезжал к нам в Саратов — выступал в консерватории. Тогда и написался этот стишок:
_

Виктор Третьяков
_

Когда менты, скрутив его легко,
тащили вон, кричал он в это быдло:
«Запомните! Я – Виктор Третьяков!
Когда-нибудь вам будет очень стыдно!»
_

Никто не стал запоминать тогда.
Какой-то бард, мальчишка, чуть за двадцать.
Ведь не скрипач известный, не звезда,
чтоб в ресторане стали с ним считаться.
_

Мне Третьяков был хорошо знаком.
Он даже был однажды нашим гостем.
Мы ели осетрину, а потом
он ненадолго подавился костью.
_

Бежали на вокзал во весь опор...
(Билет на поезд. Засиделись слишком).
Но это уж отдельный разговор.
(Я всё это описывала в книжке).
_

Так вот, прошло пятнадцать с чем-то лет.
И снова – Третьяков, но в новой роли.
Он – на коне! С иголочки одет,
весь в белом – и опять к нам на гастроли.
_

Он – победитель конкурса «Шансон»,
и публика рвала его на части.
А девушки писали в унисон:
«Мне Ваши песни – как минуты счастья!»
_

Играючи, он струнами бренчал.
Он пел и пел – мессия, бог, маэстро!
И на вопросы зала отвечал,
что он не помнит прошлого приезда.
_

Жива ль ещё была обида в нём?
Казалось, инцидент давно забыт, но... 
И мне за тот неласковый приём

одной за весь Саратов было стыдно.


.





И вот сейчас — его часовой концерт в Кремлёвском дворце.  Пойду смотреть.

 Нашла видеозапись "Красной реки":

http://www.youtube.com/watch?v=3J2O94VgbRg
  
   



 


   

Георгий Иванов."Волчий ужас — на язык соловьиных трелей". Часть четвёртая.









В первые годы эмиграции Георгий Иванов и Ирина Одоевцева, несмотря на терзавшую их ностальгию, жили весьма благополучно. Это дом в Париже, где они жили с 1928 по 1931 год.






Поэт писал:

***

Мы не молоды. Но и не стары.
Мы не мертвые. И не живые.
Вот мы слушаем рокот гитары
 И романса "слова роковые".
_

О беспамятном счастье цыганском,
Об угарной любви и разлуке,
И - как вызов бокалы - с шампанским
Подымают дрожащие руки.
_

За бессмыслицу! За неудачи!
За потерю всего дорогого!
И за то, что могло быть иначе,
И за то - что не надо другого!
___

Но во время войны всё изменилось. Они оказались на оккупированной территории. Русская эмиграция обвинила их — совершенно безосновательно — в сотрудничестве с немцами, и жизнь их превратилась в ад.

***

Как вы когда-то разборчивы были,
О, дорогие мои! Водки не пили --
 ее не любили - Предпочитали Нюи...
_

Стал нашим хлебом цианистый калий,
Нашей водой -- сулема.
Что ж -- притерпелись и попривыкали,
 Не посходили с ума.
_

Даже напротив -- в бессмысленно-злобном
Мире -- противимся злу:
Ласково кружимся в вальсе загробном,
На эмигрантском балу.
___

Был в их жизни случай, когда Одоевцева после тридцати лет супружества чуть было не ушла от Иванова к поклоннику-богачу, что и обрекло его на предсмертный инсульт.( Я пишу об этом в своём эссе «Скелеты в шкафу» )
Но и в старости он продолжал любить её с той же страстью, мучительной нежностью и тоской, что и в молодые годы:

***

В этом томном, глухом и торжественном миренас двое.
Больше нет никого. Больше нет ничего.
Погляди: потемневшее солнце трепещет как сердце живое,
Как живое влюбленное сердце, что бьется в груди.




_

После многих мытарств и беспросветной нужды им удалось устроиться в дом престарелых «Русский дом» в Йере, на юге Франции. Но Иванову из-за высокого давления был губителен климат этой местности. Он не мог выносить тамошней жары и задыхался. Им овладела полная апатия. Он понимал, что умирает.

_

***

Я научился понемногу
Шагать со всеми - рядом, в ногу.
По пустякам не волноваться
И правилам повиноваться.
_

Встают - встаю. Садятся - сяду.
Стозначный помню номер свой.
Лояльно благодарен Аду
За звездный кров над головой.
___

С августа 1958-го Г. Иванов уже почти не вставал. Сам записывать свои стихи не мог, диктовал их жене.

«Посмертный дневник» был написан им за последние шесть месяцев жизнистихи, которые вывели его в первый ряд русских поэтов. Они звучат как исповедьисповедь человека, предельно правдивого с самим собой.
_

***

Я не стал ни лучше и ни хуже.
Под ногами тот же прах земной,
Только расстоянье стало уже
 Между вечной музыкой и мной.
_

Жду, когда исчезнет расстоянье,
Жду, когда исчезнут все слова
И душа провалится в сиянье
 Катастрофы или торжества.
_

***

Что ж, поэтом долго ли родиться...
Вот сумей поэтом умереть!
Собственным позором насладиться,
В собственной бессмыслице сгореть!
_

Разрушая, снова начиная,
Все автоматически губя,
В доказательство, что жизнь иная
Так же безнадежна, как земная,
Так же недоступна для тебя.
_

***

Душа человека. Такою
Она не была никогда.
На небо глядела с тоскою,
Взволнованна, зла и горда.
_

И вот умирает. Так ясно,
Так просто сгорая дотла
Легка, совершенна, прекрасна,
Нетленна, блаженна, светла.
_

Над бурями темного рока
В сиянье. Всего не успеть...
Дым тянется... След остается...
И полною грудью поется,
Когда уже не о чем петь.
___

«Это сладчайшая трагическая поэзия, - писал Юрий Иваск. - Волчий ужас переводит он на язык соловьиных трелей и в мировой пустоте слышит божественную музыку. Эта музыка никого не спасёт, но она есть».
_

***

Без числа сияют свечи.
Слаще мгла. Колокола.
Черным бархатом на плечи
Вечность звездная легла.
_

Тише... Это жизнь уходит,
Все любя и все губя.
Слышишь? Это ночь уводит
В вечность звездную тебя.
_

***

Александр Сергеевич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.
_

Вы мне все роднее, вы мне все дороже.
Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже
Захлебнуться горем, злиться, презирать,
Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.
_

***

Игра судьбы. Игра добра и зла.
Игра ума. Игра воображенья.
"Друг друга отражают зеркала,
 Взаимно искажая отраженья..."
_

Мне говорят -- ты выиграл игру!
Но все равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру,
зато как человек я умираю.
_

***

Ночь как Сахара, как ад горяча,
Дымный рассвет. Полыхает свеча.
Вот начертил на блокнотном листке
Я размахайчика в чёрном венке,

Лапки и хвостика тонкая нить...
«В смерти моей никого не винить...»
_


***

Прозрачная ущербная луна
Сияет неизбежностью разлуки.
Взлетает к небу музыки волна,
Тоской звенящей рассыпая звуки.
_

- Прощай... И скрипка падает из рук.
Прощай, мой друг!.. И музыка смолкает.
Жизнь размыкает на мгновенье круг
И наново, навеки замыкает.
_

И снова музыка летит, звеня.
Но нет! Не так, как прежде, – без меня.
___

Георгий Иванов умер в 1958 году, в 64 года. А в 1963-м его прах был перезахоронен на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. На этом фотоИрина Одоевцева на могиле мужа.

_

_
Вот одно из её горьких стихотворений, написанное в то время:

***

Скользит слеза из-под усталых век,
звенят монеты на церковном блюде.

О чём бы ни молился человек,
он непременно молится о чуде...

Чтоб из-под холмика с могильною травой
ты вышел вдруг весёлый и живой.
___

«Допустим, как поэт, я не умру», - писал Георгий Иванов с долей сомнения. Но сегодня сомнений уже нетне умер, не умрёт, ибо «выиграл игру» в самом прямом смысле этих слов.

Преданность и предательство

 





"Преданность" и "предательство" - а корень один. От одного до другого - один шаг (как от любви до ненависти). Может быть, это закономерность?
Например, в природе: как предана трава солнцу, листва - ветру, какое доверие другу другу, какая гармония в их слаженной музыке. Но приходит осень и - трава предана, оставлена солнцем, деревья преданы ветром, который ломает, обрывает то, что ещё недавно ласкал. Быть целиком преданным кому-то - не значит ли это в чём-то предавать себя, свою душу, своё высшее предназначение, то есть то, что не принадлежит никому - "только Богу одному"? 
"Как мы вероломны, то есть// Как сами себе верны", - писала Марина Цветаева. Иными словами, чтобы быть верным себе, себе нынешнему, в чём-то новому, надо неизбежно предать того, кто в прошлом, если ты из этой общности уже вырос. "Остался в прошлом я одной ногою" (Есенин). Но второй от неё не оторваться - "скольжу и падаю другою". Ибо, предавая другого во имя себя будущего - разве не предаёшь при этом и себя нынешнего, разменивая то, что должно оставаться неизменным и вечным?
Перефразируя Бродского: "Из предавших меня можно составить город".

А это - стихи о предательстве, написанные в разное время, и - песни на них в исполнении Светланы Лебедевой:
http://www.youtube.com/watch?v=_Ji8mgOKauE&feature=player_embedded#at=11

"Но жаль того огня..."
                      А.Фет

Жизнь движется вперёд, обозначая вехи.
Не жалко мне тебя, не жалко и себя.
А жаль того огня, что в ночь ушёл навеки,
однажды озарив, согрев и ослепя.

Над головой твоей как нимб сияло Слово.
Но случай вырвал вдруг три тонких волоска,
и оказалось, что обман, корысть и злоба -
где виделись беда, обида и тоска.

Ты из чужих краёв, ты из другого теста.
Рассеялся туман, развеяна волшба.
Зияет как провал теперь пустое место,
где чудились миры, и правда, и судьба.

И стала вмиг ясна вся низость голых истин.
Все факты собрались и выстроились в ряд.
Лежат твои листки как груда мёртвых листьев
и ничего душе уже не говорят.

Просвет между землёй и небесами сужен
благодаря тебе. Спасибо за урок
не отворять дверей, не греть чужому ужин,
не верить, не дарить... Надеюсь, что не впрок.

Я стискиваю лоб, зажмуриваю веки.
Я постараюсь быть, хоть не осталось сил.
Прощаю за себя. Но не прощу вовеки
за тот огонь и свет, который ты убил.

            Что, если бы?.. 

Сейчас, пытаясь проиграть
то, что уже невозвратимо,
я думаю: какая рать
иных дорог промчалась мимо!

Что, если б первая любовь
сказала "да", притёрлась, свыклась, -
меня учила бы свекровь
выращивать свеклу и тыкву.

И в доме был бы лад да мир,
по праздникам бы пели хором.
И отгорожен был бы мир
глухим хозяйственным забором.

А если б я сказала "да"
редактору отдела писем -
о как он звал меня туда! -
как был бы мир сейчас зависим

от властьдержательных монет,
союзписательских убожеств...
А если б этот... боже, нет!
Иль тот... О нет, избави боже!

Спасибо всем, кто обманул,
кто не ответил, предал, продал,
отвергнут был иль оттолкнул,
иудам, иродам, уродам.

Спасибо, что в моей судьбе
вы все, друзья, не состоялись,
ведя меня к самой себе,
душе в угоду, вам на зависть;

что жизнь, не злобясь на удел,
я прожила, как я хотела,
не разделяя слов и дел,
не отделя души от тела.

Спасибо всем, кто отпустил,
что шла я по свое дороге,
за то, что я на том пути
нашла любовь свою в итоге.         

Роскошь нищеты и музыка неудачи

 
 
 
 

7 июня 2011

7 июня (24 мая) 1903 года родился Борис Поплавский.




Его называли "самым эмигрантским из всех эмигрантских писателей",  имея в виду душевный надлом, что был в его стихах. Как никто другой, Борис Поплавский выразил в своём творчестве не только трагедию русской эмиграции, но и трагедию отторжения от какой бы то ни было почвы вообще: вчерашний день – Россия, покинутая в глубоком детстве, сегодняшний день – Париж, давший пристанище, но не давший дома, впереди – трагедия и мука безысходности, «снег, идущий миллионы лет». Брат его выбрал обычную эмигрантскую стезю, став таксистом. Поплавский же предпочёл нужду и вольность.

Вскипает в полдень молоко небес,
сползает плёнка облачная, ёжась.
Готов обед мечтательных повес.
Как римляне, они вкушают, лёжа.

Как хорошо у окружных дорог
дремать, задравши голову и ноги.
Как вкусен непитательный пирог
далёких крыш и чёрный хлеб дороги...

Поэзия была для него единственной стихией, в которой он не чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег. Это была единственная родственная ему среда.

Как холодно. Душа пощады просит.
Смирись, усни. Пощады слабым нет.
Молчит январь, и каждый день уносит
последний жар души, последний свет.

Закрой глаза, пусть кто-нибудь играет.
Ложись в пальто. Укутайся, молчи.
Роняя снег в саду, ворона грает.
Однообразный шум гудит в печи.

Испей вина, прочтём стихи друг другу.
Забудем мир. Мне мир невыносим.
Он только слабость, солнечная вьюга
в сиянье роковом нездешних зим.

Огни горят, исчезли пешеходы.
Века летят во мрак немых неволь.
Всё только вьюга золотой свободы,
лучам зари приснившаяся боль.

Поплавский постоянно носил очки с чёрными стёклами, скрывавшими его взгляд, отчего его улыбка была похожа на улыбку слепого. Носил их в любую погоду, говорили, будто даже девушки в постели не видели его без очков. И этого ему было мало, он ещё натягивал на глаза большую кепку с огромным козырьком. Словно боялся смотреть в глаза людям, вернее, боялся, что кто-то посмотрит ему в глаза. Он ничего не боялся – ни драк, ни смерти, только этого. Была и другая версия, – что он прятал под очками свои расширенные от наркотиков зрачки. В дневнике записывал: «Особые мои приметы: невроз, не позволяющий мне смотреть в глаза людям».  


Скрыться в снег. Спастись от грубых взглядов.
Жизнь во мраке скоротать в углу.
Отдохнуть от ледяного ада
страшных глаз, прикованных ко злу.



На переплётах его тетрадей, на корешках книг, везде попадались записи: «Жизнь ужасна. Печаль оттого, что никто никого не любит». Чувство невыносимости мира, сознание своей ненужности и слабости рождало строки:

В зимний день на небе неподвижном
рано отблеск голубой погас.
Скрылись лампы. Гаснет шорох жизни.
В тишине родился снежный час.

...Спать. Лежать, покрывшись одеялом,
точно в тёплый гроб, сойти в кровать.
Слушать звон трамваев запоздалых.
Не обедать. Свет не зажигать.

Видеть сны о дальнем, о грядущем.
Не будите нас, мы слишком слабы.
Задувает в поле наши души
холод счастья, снежный ветер славы.

Сила и глубина метафизического отчаяния поэта не затмевают удивительной гармонии этих строк. И самые мрачные стихи дарят нам ощущение блаженства – таково врождённое свойство поэзии. «Прекрасные стихи несчастий не боятся,/ не портят слезы их,/ безумье им идёт, как сладкий дух акаций»,– пишет А. Кушнер. «Чуть-чуть они горчат – не стоит огорчаться...»
«Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного сулит неизъяснимы наслажденья». В одной из своих статей 1932 года Б. Поплавский писал: «Мы живём уже не в истории, а в эсхатологии», и это ощущение конца цивилизации, приближения апокалипсиса пронизывает всё его творчество.

Пылал закат над сумасшедшим домом,
там на деревьях спали души нищих.
За солнцем ночи, тлением влекомы,
мы шли вослед, ища своё жилище.

Была судьба, как белый дом отвесный,
вся заперта, и стража у дверей,
где страшным голосом на ветке лист древесный
кричал о близкой гибели своей.

Интервью о Б.Поплавском в сюжете ГТРК.

Поплавский не утруждал себя поисками работы на Западе. Он хотел быть свободным для занятий в библиотеке, для творчества. Когда делал предложение невесте, предупредил: «Денег у меня не будет никогда, я обречён на нищету, но свободой не поступлюсь». И, словно в продолжение этого разговора – строки из его дневника: «Она упрекала меня: – Из Вас ничего не выйдет. Вы не хотите работать. – Кто-нибудь же должен так жить.
"О, я, мечтая и безнадёжно улыбаясь туманам, я оправдан перед собою...» Поплавский сознательно обрекает себя на «неуспех»: неудача для него в чём-то более музыкальна, чем удача. «Удаваться и быть благополучным мистически неприлично»,– писал он. Музыка для него определяет гармоничность жизни. Самосохранение, борьба за успех, за популярность для него антимузыкальны. (Нечто вроде пушкинского «служенье Муз не терпит суеты».) И, как иллюстрация к этой мысли, ещё одна цитата, из автобиографического романа Поплавского «Домой с небес»: «Нет, Олег, она и не заметит твоего отчаяния, потолстеет, по-скотски огрубеет, выйдя замуж за белобрысого молодого человека себе на уме, который всё понял и умеет себя держать, родит, вступит в жизнь, как волчица, корова, кобыла, всеми четырьмя копытами врастёт в навоз... и застынет, оплывёт жиром среди карт, книг, благотворительности собачьей, свиной, конурной жизни. А ты, Олег, иди теперь, несись, как планета, оторвавшаяся от солнечного притяжения, своею головокружительной дорогой пустыни, сходя с ума от скорости, пустоты и свободы...»
Его нищета добровольна, ибо «погибающий согласуется с духом музыки». Сам мир, как он его понимает, оправдан только музыкой. Поплавский применяет это слово так, как употреблял его Блок.(«Эта чёрная музыка Блока»). За это слово настойчиво держались и Ходасевич, и Г. Иванов. Но Поплавский сказал о музыке нечто такое, чего до него не сказал никто. Н. Берберова называла его «гениальным неудачником».

Выйди в поле, бедный горожанин. 
Посиди в кафе у низкой дачи.
Насладись, как беглый каторжанин,
нищетой своей и неудачей.

Пусть за домом ласточки несутся.
Слушай тишину, смежи ресницы.
Значит, только нищие спасутся.
Значит, только нищие и птицы.

«В роскошной бедности, в могучей нищете/ живи спокоен и утешен»,– вспоминается воронежский Мандельштам. «Это я, обанкротившись дочиста, уплываю в своё одиночество»,– вторит им Елагин. Красота поражения. Роскошь нищеты. Музыка неудачи. «Сильным и сытым» хозяевам жизни, врастающим в неё «всеми четырьмя копытами», этого не понять.

Подробнее о Борисе Поплавском - в телепередаче "Царства Монпарнасского царевич".

В любой среде казался чужестранцем он,
Сошедшим со страниц Эдгара По, –
Поэт Руси из царства эмигрантского
С прививкою Верлена и Рембо.

Не сноб и не эстет в перчатках лаечных –
Дикарь, повеса, словом, низший класс...
Далёкой скрипкой в хоре балалаечном
Была его поэзия для нас.

Стихи являлись в вещих снах не раз ему,
Они росли как волны и трава –
Не подотчётны логике и разуму,
Вернувшиеся в музыку слова.

Бесчувствен к шуму славы, к звону денег ли,
Себе лишь сам и раб, и господин,
Из сотен монпарнасских современников
Он слышал эту музыку один.

Он знал, что мир оправдан только музыкой –
Мерилом всех поступков и утех.
Она была наградой и обузою,
Преградою того, чем был успех.

Высокое его косноязычие
Творило пир печали и тщеты:
Ничтожества античное величие,
Поэзию роскошной нищеты.

Росинкой мака сыт был, с неба манною –
Бродяга, шантрапа, опиоман...
Надтреснутой мелодией шарманочной
Сочился в мир стихов его дурман.

Он нёсся в ночь планетой беззаконною,
Сжигая за собою все мосты,
Сходя с ума в пространство заоконное
От скорости, свободы, пустоты.

Фантазия бредовою заразою
Язвила мозг. Он ею был ведом,
Рождая Аполлонов Безобразовых
И чёрных ослепительных мадонн.

Сквозь снежный сумрак мне мерцала тень его,
Кларнета пение, лиловый дым...
Как это полагается у гениев,
Он умер своевольно молодым.

В двадцатом он ушёл за море с Врангелем,
А в тридцать два – шагнул в ночную тьму...
Мир флагов, снега, дев, матросов, ангелов
Навек замолк. Но вопреки всему

Мелодией, вобравшей всю истерику
Души, преодолев её предел,
Домой с небес к единственному берегу
Он через смерть и время долетел.

(из моих ранних стихов о нём)