Category: животные

Заклинаю незримую силу...

Оригинал взят у val000 в Заклинаю незримую силу...







От nmkravchenko
(Наталия Кравченко)

mevlevi_117Заклинаю незримую силу
с человечески добрым лицом
о свече, что горит через силу,
и о сказке с хорошим концом.

Рвётся там, где особенно ломко.
Разверзается пропасть во ржи.
Удержи меня, ивы соломка,
ветка вяза, с собой повяжи.
Collapse )

"О, этот юг, о, эта Ницца..."

1183341_original

-


* * *

О, этот юг, о, эта Ницца...
О, как их блеск меня тревожит —
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет — и не может...
-
Нет ни полета, ни размаху —
Висят поломанные крылья —
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья...

-

Фёдор Тютчев
-

1864

Всё, что живущим хотел я сказать напоследок...

Оригинал взят у nmkravchenko в "Всё, что живущим хотел я сказать напоследок..."







15 октября 1921 года родился прекрасный, уникальный, но, к сожалению, ещё многими не дооцененный, непонятый и непрочитанный до конца русский поэт Вениамин Блаженный (Айзенштадт).
_

20359fc90f1f832abdf8a46194bcf58c4d325b80978784


Руки возложены — чьё это бремя на темени?
Что я провидеть в пророческом должен испуге?
Может, это ладони шершавые времени?
Может быть, это Христа беззащитные руки?
_

***
– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
и дикие звери, и в чаще лесные деревья.


– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
теперь говорят за меня беспокойные листья осины.


– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
и грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...


– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
и все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
и все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы...



***
И мне роднее щебет птиц
Людских речей пустопорожних,
И нет на свете чище лиц,
Чем лица ангелов и кошек.


И мне понятен их язык,
И глаз замирных выраженье,
И все, что видеть я привык
В их каждом сдержанном движенье.



***
А те слова, что мне шептала кошка, -
Они дороже были, чем молва,
И я сложил в заветное лукошко
Пушистые и теплые слова.


...Они за мною шествовали робко -
Попутчики дороги без конца -
Собаки, бяки, божии коровки,
А сзади череп догонял отца.


На ножке тоненькой, как одуванчик,
Он догонял умершую судьбу,
И я подумал, что отец мой мальчик,
Свернувшийся калачиком в гробу.


Он спит на ворохе сухого сена,
И Бог, войдя в мальчишеский азарт,
Вращает карусель цветной вселенной
В его остановившихся глазах.
_

Читать дальше...

"Моление о кошках и собаках, о маленьких изгоях бытия..."







В каждую третью субботу августа отмечается международный день защиты бездомных животных.

232_01-500x253

К сожалению, с опозданием на два дня, выкладываю свою книгу о судьбах бездомных зверюшек. Там о том, кого мне удалось и не удалось в своей жизни спасти.

156383_640
_
Кого волнует судьба наших братьев меньших, читайте её здесь.

Но предупреждаю: книга очень тяжёлая, не слабонервных...

Вот здесь видеофрагмент вечера-презентации этой книжки, на которой выступает одна из читательниц, учительница школы, делится впечатлениями:





Моление о кошках и собаках,
О маленьких изгоях бытия,
Живущих на помойках и в оврагах
И вечно неприкаянных, как я.


Они глядят так долго, долго, долго,
Что перед ними, как бы наяву,
Рябит слеза огромная, как Волга,
Слеза зверей... И в ней они плывут.


156024_original

155468_original

Это строки Вениамина Блаженного, которого ещё недавно с улюлюканьем поносили на фейсбуке «знатоки» русского языка, называя «поэтом ниже среднего уровня». Спасибо Виктору Кагану, достойно ответившему им в своём ЖЖ.

А вот сами стихи этого гениального поэта, вечного защитника бездомных животных, всех несчастных и обездоленных:

...Вечный мальчик седеет душой —
И бредет сквозь страданье и сон...
— Я из мира еще не ушел, —
Говорит мне страдальчески он. —


Я еще притаился во мгле,
Где собачьи мерцают глаза,
И мне столько же, мальчику, лет,
Сколько было полвека назад.


Я еще побираюсь, кляня
Тех, кто сытые ест калачи...
Подзаборный котенок меня
Окликает в голодной ночи.
_

жалкий котёнок

...И есть язык у кошек и собак,
И был язык единственный у мамы,
Его не заменил мне Пастернак,
Не заменили песенные ямбы.


И был язык у мамы небогат,
Слова простонародные затерты,
Но, слыша маму, пробуждался брат —
И забывал на время, что он мертвый.


И кошка знала разумом зверья
(И уши шевелились осторожно),
Что мама, кошка тощая и я —
Мы все на небе будем непреложно...


RQZ94MJx3gM

– Господь, – говорю я, и светлые лица
Стоят на пороге, как птицы в дозоре,
И вот уж отец мой — небесная птица,
И матери в небе развеяно горе...


И тот, кто дыханья лишился однажды,
По смерти становится трепетным духом,
И это есть миг утоления жажды,
Он в небе порхает блуждающим пухом.


– Господь, – говорят мне собака и кошка,
И обе они на себя не похожи, –
Мы тоже летаем, хотя и немножко,
Хотя и немножко, мы ангелы тоже...

_
89161552_4514961_kak_fitilyok
_
Живые для Блаженного – это не только люди, это и звери, птахи, жуки... Если Есенин – его предшественник и лирический предтеча – ставил себе в заслугу, что «зверьё, как братьев наших меньших никогда не бил по голове» и призывал в закадычные собеседники пса Джима, то Блаженный идёт дорогой «зверолюбия» ещё дальше: "Я изъяснялся, сумасшедший, на языке зверей и птиц". Он ощущает животных как защиту от людской жестокости, как врачевателей: "Может, долей моей не побрезгает сумрачный волк. ...Может, боли мои лекариха залечит лисица..." И сам выступает их защитником перед Богом.
_

89204560_1341899766_zastavka_na_liru
_
Так, мандельштамовское "но не волк я по крови своей" получает в поэзии Вениамина Блаженного совершенно новый поворот:

Но не волк я, не зверь – никого я не тронул укусом:
Побродивший полвека по верстам и вехам судьбы,
Я собакам и кошкам казался дружком-Иисусом,
Каждой твари забитой я другом неназванным был.


Если Бог уничтожит людей, что же делать котенку?..
"Ну пожалуйста, - тронет котенок всевышний рукав, -
Ну пожалуйста, дай хоть пожить на земле негритенку, -
Он, как я, черномаз и, как я, беззаботно лукав...


На сожженной земле с черномазым играть буду в прятки,
Только грустно нам будет среди опустевших миров,
И пускай ребятишек со мною играют десятки,
Даже сотни играют – и стадо пасется коров.


А корова – она на лугу лишь разгуливать может,
Чтобы вымя ее наполнялось всегда молоком...
Ну пожалуйста, бешеный и опрометчивый Боже, –
Возроди этот мир для меня – возроди целиком.


Даже если собаки откуда-то выбегут с лаем,
Будет весело мне убегать от клыкастых собак,
Ибо все мы друг с другом в веселые игры играем, –
Даже те, кто, как дети, попрятались в темных гробах..."

_

157035_640

detail_preview

Собака Пастернака











Подонки громили врага - Пастернака.
Все окна побили на даче.
Но этого было им мало, однако -
побили камнями собачку.




Она с перебитыми лапками выла,
скрываясь за дачною дверью.
Поэта травило двуногое быдло,
в загон загоняя, как зверя.


Хотелось им смерти поэта собачьей,
хотелось им крови поэта...
И Лёня Губанов, приехав на дачу,
собачку выгуливал эту.


Неведомо, живы ль собачьи потомки,
но подлости лик одинаков,
и отпрыски тех чистокровных подонков
всё так же громят пастернаков.















Из цикла "Звериное тепло"

Она

Собачники приехали во вторник.
В душе доныне горечь и упрёк.
Спешили люди. Убирался дворник.
Никто не защитил, не уберёг.

Под солнышком тогда они сомлели,
доверчиво раскинувшись во сне.
Была как раз пасхальная неделя.
Природа оживала по весне.

Их детвора звала Малыш и Рыжик.
Подстилка ещё тёплая была,
когда палач, благой заботой движим,
сгребал в мешок убитые тела.

Но хуже всех была одна старуха,
что набрала тот номер роковой.
Она шаги печатала упруго
и с поднятой ходила головой,

гордясь собою, выполненным долгом:
двор наконец очищен от щенков.
А мисочки ещё стояли долго,
 нетронутым налиты молоком.

Я видела потом, как спозаранку
она спешила в церковь с куличом.
Уверенно плыла, держа осанку,
как будто в этой смерти не при чём.

По крови той невидимой ступая,
вступая в новый день и в новый век,
бесчувственная, злобная, тупая,
не понимая, что не человек.

***
Се человек: слабак, байбак...
Не помнит он, откуда родом.
И крики кошек, лай собак
милы, как голоса природы.

Кто может так ещё согреть?
Кто так умеет душу слышать?
Зверьё не даст нам озвереть,
поможет вылечить и выжить.

Глядят глаза зверей, моля,
и веря, что на свете зла нет.
О беспризорная земля
без глаза Отчего и длани!



Дендик


За кусочек лакомый
всю учёность выкажет.
Носик чёрный, лаковый, -
чует, да не выскажет.


Царь в своей обители,
спит, уткнувшись в тапочек.
Вы таких не видели
бархатистых лапочек!


Ушки долгогривые,
хвостик как у зайчика.
Не найти игривее
и красивей мальчика.





На смерть Дендика

Где ты, мальчик мой собачий?
Лай заливистый умолк.
Я уже почти не плачу,
сердце прячу под замок.

Как ты резво из передней
на прогулку побежал,
повстречав свой миг последний
у второго этажа.

Сердце слабенькое очень
подвело тебя в пути.
Приподнялся что есть мочи,
рухнул снова и - затих.

Кто же думал про плохое?
Но восьмого февраля
ночью тёмною, лихою
приняла тебя земля.

Снег теперь тебя заносит
и уносит в царство сна.
Милый пёсик, чёрный носик,
нет тебя теперь у нас.

Стынет кресло без владельца
и диванчик опустел.
Твоё маленькое тельце -
где-то средь небесных тел.

По тебе скучает дворик.
Слёзы катятся из глаз.
Милый Дендик! Бедный Йорик!
Светик крохотный угас.





Линда

Одинокая собака.
Потерялась? Бросили?
Глазки – словно два агата.
Шерстка цвета осени.


Дети выстроили домик –
Из картонки хижину.
Там ютится пёсий гномик,
Жалобный, обиженный.


Хвост в колючках, лапки босы,
Вымокли на кончиках.
Ты моя теперь, не бойся.
Всё плохое кончилось.



-

* * *

Ваше востромордие,
Госпожа собака!
Для кого-то орды вас,
Для меня – одна ты.
_

Глазки словно вишенки,
Хвостик-молотилка.
Ох ты, моё лишенько,
Грязная подстилка.
_

Как бы ты ни гадила,
Что б ни натворила,
Дня нет, чтобы я тебя
Не боготворила.
_

Ваше хитромордие,
Маленькая скверность.
Ты достойна ордена
За любовь и верность.
_

Пусть отродье сучье ты,
Бестия-вострушка,
Для меня ты, в сущности, –
Лучшая подружка.
_

-

* * *

Иду, со сна полуслепа,
Выгуливать свою собаку.
Бежит собачая тропа
Средь лопухов и буераков.
_

Но Линда гордая моя
Дискриминации не знает.
На наши правила плюя,
Вновь на проспект перебегает.
_

Иду по-прежнему вперед,
Но мой пример ей не по нраву.
Она по улице идет,
А я – по кустикам и травам.
_

И, натыкаясь на бомжей,
Шарахаюсь и чертыхаюсь.
То там, то тут, гляжу, уже
Торчит компания лихая.
_

Куда тропа та заведет
Средь бездорожия и мрака?
И кто кого из нас ведет?
Кто человек и кто собака?..
_

Линдочка

Спасение стрижа







Однажды летом Давид принёс с улицы чёрный комочек. Это был стриж-птенец, выпавший из гнезда. Оставить его на земле значило обречь на смерть в лапах кошки. Я устроила стрижу гнёздышко на балконе, уложив в коробку, застеленную тряпками, задвинув её под лавку и занавесив сверху от солнца. Внешность птицы меня поразила: круглая крепкая голова с внимательно и сурово изучающим меня круглым глазом, мощный размах крыльев, стремительный хвост, хищные цепкие когти. В нём не было ничего жалкого, сиротливого, суетливого, как в других кормившихся у меня птицах. Казалось, он совсем не боялся меня, от которой теперь зависела его судьба, не признавал за мной права сильного. Когда я брала его в руки, сердце птенчика не трепыхалось под кожей, а билось спокойно и мерно. Глаз смотрел серьёзно и почти презрительно. Мне становилось не по себе. Что-то дьявольское было в этой птичьей твари.
 



Еду, которую я ему подкладывала, стриж игнорировал. Воду, правда, пил.
Потом от подруги, поступавшей на биологический, я узнала особенности содержания этой особи. Оказывается, кормить её было бесполезно: стрижи питались лишь насекомыми, обитавшими высоко в воздухе, нашей земной пищи не признавали. В июне-июле их особенно много выпадает из гнезд, так как родители перекармливают птенцов, они делаются слишком тяжёлыми и взлететь не могут. Они вообще никогда не могут взлететь с земли, только с высокой точки: с крыши или балкона. Но предварительно их надо подержать голодными дня три, чтобы они похудели и стали более лёгкими для взлёта.
Уяснив все эти премудрости, я взялась за дело спасения стрижа. К ночи он засыпал, принимая при этом вид трупа: видя его закатившиеся глаза и приоткрывшийся клюв, я каждый раз пугалась, но с первыми лучами солнца стриж оживал. Вообще птица была на редкость жизнестойкой. Я проникалась всё большим уважением к его независимости, бесстрашию и абсолютной уверенности в благополучном исходе своей судьбы. Казалось, он знал что-то такое, что мне неведомо. Словно его вёл по жизни некий птичий ангел-хранитель, зорко наблюдая за ним с высоты, а я была лишь орудием этого провидения. И отношения наши с ним складывались не по принципу хозяина-спасителя и его подопечного, а напоминали что-то совсем противоположное, где повелителем и владыкой был стриж, а я бестолково и подобострастно старалась угадать и выполнить его волю.



На третий день я обнаружила птенца на балконной двери, по которой он целеустремлённо карабкался куда-то вверх, альпинистски цепляясь за сетку мощными когтями. Я поняла, что он уже созрел для полёта. Давид встал под балконом – для страховки, чтобы поднять птенца, если он окажется ещё недостаточно лёгким, а я не без трепета взяла его в правую руку и – как учила подруга-биолог – с силой запустила ввысь. Стриж сначала резко пошёл на снижение, но перед самой землёй неожиданно взмыл и стал стремительно набирать высоту. Я провожала его взглядом, насколько хватало пространственного обзора. Потом прошлась по окрестным дворам с дозором: не упал ли где под кустом. Стрижа нигде, к счастью, не было. Он обрёл свой дом в небе.


 

С тех пор каждый год, сидя на балконе с книжкой, или наблюдая в окне стрижиные виражи, я пытаюсь угадать, какой из них мой. Порой они пролетают совсем рядом, и однажды мне показалось, что один из стрижей прочертил траекторию над моей головой, словно автограф оставил. Может быть, это и был мой приёмыш?

Она летит, свободная от пут...
Привет, пичуга, как тебя зовут?
Дай пёрышко от твоего пера,
чтобы легко писалось мне с утра!

Летит, как пух, что от Эола уст,
и мир уже не беспросветно пуст.
Пернатая надежда в небесах
летит и мир качает на весах.

В стране, где все привыкли падать ниц,
жить обучаюсь по законам птиц.
И никогда – хоть плачу и бешусь –
от птичьих прав своих не откажусь!


Голубчик голубь







 В продолжение "птичьей" темы, начатой в предыдущем посте.
У меня давняя привычка по утрам кормить птиц. Стоит мне выйти на балкон - слетаются воробьи, близко, чуть не на руки садятся. Когда-то я писала:

Я хлеб крошу воробушкам -
то манна им от Бога.
Голодные утробушки
насытиться не могут.

Второй украл у первого,
а третий - у второго...
Судить их нашей мерою?
К ним жизнь и так сурова.

Полным-полна коробушка,
и хватит этих крошек
для каждого воробушка.
Люблю я этих крошек!

Однажды, выйдя из подъезда, обнаружила на земле выпавшего из гнезда воробьёнка. Он скакал по траве, неуклюже подпрыгивая, не умея взлететь. Я подняла, посадила на акацию. Воробей замер, вцепившись в ветку, боясь упасть в лапы кошке. Над ним кружилась воробьиха. Уборщица крикнула мне с лавочки: "Его мать учит летать!" Я ушла по своим делам, но беспокойство за судьбу птенца не оставляло, то и дело вспоминала: как он там? цел ли? Когда вернулась - его на акации уже не было. Но утром - вот чудо! - они прилетели ко мне на балкон - воробьиха с дитёнышем. И на раз ещё прилетали потом, и мать при мне демонстративно кормила воробьёнка: крошками в рот.
Утром балкон наполнялся птичьими трелями: воробьи галдели - качали свои птичьи права. Если я вдруг забывала вынести им вожделенный корм, пернатые находили способ напомнить мне о моих обязанностях: стучали клювами в то окно, где я в тот момент находилась - в кухне, где готовила завтрак, или в комнате, где обычно пишу у окна. Они вертели головками, вглядываясь вглубь комнаты, топорщили пёрышки, стреляли в меня глазёнками-бусинками: "Ну что же ты, мол? Забыла про нас? Мы же тут, мы тоже есть хотим!" Попробуй не дай. Всё правильно. Мы в ответе за тех, кого приручили. "Воробышки игривые, как детки сиротливые, прижались у окна". Это были первые строчки, прочитанные мной у Есенина ещё в детстве, и с тех пор я всегда смотрела на этих бесцеремонных зверёнышей взглядом есенинской умилённой нежности и жалости.
Потом на балкон стали прилетать голуби. Их было гораздо больше, чем могло поместиться на дощатом пятачке, они шумно теснили друг друга, крошки и зёрна разлетались в разные стороны, не доставаясь никому, а хрупкие воробышки только издали могли наблюдать за трапезой "старших", мысленно облизываясь. Я старалась восстановить справедливость: прогоняла голубей ради более слабых и маленьких.
Но однажды прилетел голубь без ноги. Хотела было прогнать и его, но рука застыла в воздухе: я увидела его увечность. Голубь был странным: он смотрел на меня, абсолютно не пугаясь, даже когда я подошла вплотную. Ручной? Больной? Сумасшедший? Самоубийца? Может, среди голубей тоже такие бывают... Я вынесла ему крошек. Он ел чуть ли не с руки. А поев, ещё долго не улетал. Сидел, нахохлившись. Мне подумалось, что ему, наверное, некуда лететь. Может быть, потерял свою голубку, и теперь ему всё равно, что с ним будет. Когда-то в детстве слышала сентиментальный романс:

Стонет сизый голубочек,
стонет он и день и ночь.
Миленький его дружочек
улетел навеки прочь...




И как-то сами собой сложились стихи:
 

Голубь
 
Я еле отскребла балкон
от голубиного помёта,
отныне объявляя: вон! -
исчадьям клёкота и лёта.

 

Но вдруг, нарушив — мой- не мой --
стерильность обновлённых полок,
влетел нахально, как домой,
лохматый странноватый голубь.

 

Я налетела, как гроза,
руками замахав: «А ну, мол!»
А он глядел в мои глаза
и улетать совсем не думал.

 
Какого вам ещё рожна!
Но... что-то было в нём такое,
что я за крошками пошла,
насыпав щедрою рукою.

 

Он был калекой: без ноги.
С боков повыдернуты перья.
Он ел доверчиво с руки,
как будто знал меня издревле.

 

И вдруг всплыло, стуча в виски:
романс, как сизый голубочек
всё стонет, стонет от тоски,
что улетел его дружочек.

 

Я отзывалась на него
какой-то нотой одинокой
и понимала, как никто,
своей душою одноногой.





Видимо, раньше, в далёком прошлом, другое было отношение к голубям. Не случайно самые ласковые слова и самые светлые понятия связаны у нас с их именем: голубчик, голубушка, голубое небо, голубизна... А однажды у меня была чуть ли не мистическая встреча с другим голубем. Я сидела на лавочке в сквере. Он подошёл ко мне близко-близко. Я бросила ему кусочек от вафельного стаканчика мороженого. Голубь даже не посмотрел в его сторону. И даже не взмахнул крыльями. Он смотрел мне прямо в глаза. Каким-то почти человечьим взглядом. Мне стало не по себе. Вспомнились сказки, когда зверь или птица вдруг начинали говорить человеческим голосом... Я встала, пошла по аллее, и мне казалось, что деревья вокруг как-то очень осмысленно шумят мне навстречу и вдогонку, словно повторяя дорогие незабвенные имена. Я шла с закрытыми глазами, и солнце так тепло касалось меня своими весенними лучами, и ветер так ласково теребил волосы, что это было слишком по-человечески для неодушевлённых материй. И на ходу складывались строчки:
 

Слишком ласковый и трепетный для ветра
мои волосы ласкал средь бела дня.
Слишком яркий, слишком солнечный для света
фотовспышкою преследовал меня,

словно где-то сохранить хотел навеки...
Мне казалось, это сказка или сон.
Я смежала и распахивала веки.
Кто-то был со мною рядом, невесом.

Странный голубь, отвергая хлеба ломоть,
так осмысленно в глаза мои глядел,
словно он меня навек хотел запомнить
для каких-то недоступных высших дел.

 

Ледников души растапливалась залежь,
и прощалась кем-то вечная вина.
Я одна отныне знала, только я лишь,
настоящие их знала имена...




Лучшее, что читала о любви


 
 
 
 
 

17 июня 2011

День рождения Юрия Нагибина.


У Нагибина в "Рассказе синего лягушонка" есть пронзительное место. Он пишет там о своём новом рождении после смерти в облике лягушонка, с которым "случилось самое худшее из всего, что могло принести новое существование": он стал лягушкой с человечьей памятью и тоской.  



Его мучила смертельная тоска по оставленной в той жизни любимой жене. И всё время возникала в памяти навязчивая картина: летний дождливый день. Застеклённая терраса дачи. Он с женой и собака эрдель.  "Алиса лежала на тахте, к ней приставал щенок эрдель, требуя, чтобы его почесали. У них была такая игра: Алиса чесала его длинными ногтями по крестцу от шеи к обрубку хвоста, он изгибался, задирал морду и часто-часто колотил левой лапой по полу. А потом она говорила, словно про себя: "Надо Проше бородку расчесать", – и он тут же, жалко ссутулившись и поджимая свой обрубок, убегал и с грохотом забивался под стол, чтобы минуты через две-три появиться опять с великой опаской, тогда всё начиналось сначала. Это был ежедневный, слегка надоевший мне своим однообразием ритуал, но почему-то в тот день, когда мы погрузились в морскую пучину, я сказал себе на слёзном спазме: "Это и есть счастье. Когда-нибудь ты вспомнишь о нём."



А. Герасимов.  После дождя (Мокрая терраса)


Это была автобиографическая вещь Нагибина, последнее, что он написал в жизни. В ней он с поразительной точностью предсказал свою смерть и характер своей смерти – всё так и случилось вскорости, и это невольно наводило на жутковатую мысль: может быть, и всё остальное – с этим посмертным превращением – он тоже угадал и предвидел? Завидев где-нибудь в пруду обычную лягушку, я вздрагивала и всматривалась в неё с каким-то мистическим чувством, словно надеясь углядеть в ней человечьи черты. Но главное, что меня поразило в рассказе, – не это.
В жизни Нагибина с последней женой (они прожили с ней 30 лет) было столько всего замечательного: столько путешествий, старинных городов и храмов, дивной музыки и нетленной живописи, а образом счастья оказался мокрый сад, терраса и пальцы любимой, погружённые в завитки собачьей шерсти. И я подумала: а что бы мне вспоминалось на том свете чаще всего, что бы стало моим навязчивым до боли образом утраченного счастья? И вспомнилось тоже такое обычное, будничное, простое, но от чего защемило сердце.
Мы с Давидом гуляем поздним вечером по заснеженной Цветочной улице неподалёку от дома. С нами маленький Дендик – ему всего годик. Это его первая зима, он бурно радуется снегу, вертится волчком, бегает от меня к Давиду и обратно. Я убегаю, он догоняет меня с радостным лаем. Мы с Давидом целуемся в свете фонарей. Это было так сказочно хорошо. Счастьем было всё: мои промокшие варежки, растрепавшиеся волосы, его запорошенная снегом ушанка, огоньки светящихся окон, пощипывающий морозец. Я не думала, что запомню эту минуту на всю жизнь, мне казалось, что таких минут у меня будет навалом, что так будет всегда. Но Дендика уже нет. Умерла бабушка, умер отец. И по улице той мы уже давно не гуляем.


Счастье – это не что-то из ряда вон выдающееся. Это то, что ты любишь, чем живёшь, чем дышишь, не замечаемое тобой, как воздух. До тех пор, пока не почувствуешь его нехватку и не начнёшь судорожно ловить губами памяти.
Пусть это лето длится, длится...
В душе с него снимаю слепок.
Гляжу вослед любимым лицам –
О, только бы не напоследок!

 

«Рассказ синего лягушонка»
Ю. Нагибина – это лучшее, что я когда-либо читала о любви. Нагибин и сам считал его лучшим своим рассказом. Там есть  поразительные строки:

«Вы слышали когда-нибудь ночные голоса леса? Скрип деревьев, вздохи трав? Я не раз наблюдал, став лягушкой, как по-разному ведут себя деревья с наступлением ночного часа. Соседствуют две берёзки-однолетки с крепкой корой без раковых наплывов и здоровой сердцевиной ствола, с густо облиственной кроной, но приходит ночь, и одно дерево спокойно, тихо спит, а другое начинает скрипеть – в полное безветрие. И скрип этот – как стон, как бессильная жалоба, как сухой, бесслёзный плач. У природы нет общего языка, как нет его у людей. И всё-таки я знаю, о чём они скрипят и стонут, – это тоска по оставшимся в прежней жизни».


«Будучи человеком, я заигрывал с идеей переселения душ, гарантирующей жизнь вечную. Казалось заманчивым примерить на себе другие личины. Разве знал я, что в это бессмертие втянется лютая тоска». «Скрип деревьев, бормот кустов, шёпот трав перебили и заглушили другие звуки – ухали, охали, скулили, взрыдывали животные, бывшие когда-то людьми. Те же, что не пили жизни из человечьей чаши, спали безмятежно, глухие к памяти своих былых превращений; среди этих тихонь находились и первенцы бытия. А ведь и они могут когда-нибудь очнуться в человечью муку».


Потом лягушонок встречает свою жену в своей новой жизни в облике косули. Их сердца сразу подсказали им, кто они есть на самом деле, и их любовь продолжалась, пока её не прервала новая смерть.
«Корчась и задыхаясь, я сумел вспомнить о том, что толкалось мне в мозг и душу, когда я шёл от мёртвой Алисы: это не конец, будет ещё тоннель... А раз так... То когда-нибудь, где-нибудь... Пусть через тысячи лет, через все превращения и муки... Господи, прости мне хулу на тебя... Господи, воля твоя!»

– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
и дикие звери, и в чаще лесные деревья.
– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
теперь говорят за меня беспокойные листья осины.
– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
и грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...
– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
и все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
и все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы...
                                                                    
                                                              (В. Блаженный)  

Когда-то я «наступила себе на горло», не написав Нагибину, а столько хотелось ему сказать в связи с его «Синим лягушонком», я была совершенно потрясена этой вещью. Прочитала её впервые в «ЛГ», вырезала, ночью под подушку клала, обчитывала ею друзей по телефону. Потом Давид, приехав из Москвы, рассказывал, как встретил Нагибина в коридоре «Книжного обозрения» и сказал ему, что всюду ищет для жены эту книжку, нет ли у него хоть одного экземпляра. Нагибин тут же повёл его в один из кабинетов, где лежали штабелями кипы этого «лягушонка». Так эта книжка и осталась нераспроданной, прошла незамеченной и критиками, и читателями. Вскоре Нагибин умер. Почему я тогда не написала ему? Не решилась. Не хотела отрывать от дел, думала, ну зачем ему мои излияния, ахи-охи? Не надеялась на ответ. А потом я узнала, что он отвечал на все письма, каждый вечер отвечал на письма — это был строго соблюдаемый ритуал, и мне было безумно жаль, что я лишила себя каких-то его слов, обращённых ко мне, как это было бы для меня важно и дорого.
Никогда не нужно наступать на горло своим порывам, надо писать письма живым людям, это нужно им, но в первую очередь нам самим. Чтобы не пришлось потом писать в пустоту...