Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Русская Сивилла

Оригинал взят у nmkravchenko в Русская Сивилла








25 июня 1925 года умерла Аделаида Герцык.

83644379_1329342794_1194309

Исследователи литературы Серебряного века пишут о ней главным образом в «цветаевском контексте». Но в последнее время в России стали переиздаваться книги Герцык, и читателям стало ясно, что это была оригинальная и вполне самостоятельная литературная фигура.

«В сущности, она всегда была поэтесса-святая, - писал Б. К. Зайцев («Светлый путь»).

83644618_4514961_34890

Удивительная одухотворенность всегда питала ее творчество, и особенно заметно это в поздних стихах. Но меня Герцык поразила прежде всего своими эссе, которыми в последнее время зачитываюсь.

83644380_1329342920_polnoesobraniestihotvorenij_80906

В них много мне созвучного, близкого. А некоторые её мысли стали настоящим откровением, во многом изменили мой взгляд на мир.

Читать дальше...

55 лет со дня гибели Пастернака

Оригинал взят у nmkravchenko в "Я один, всё тонет в фарисействе..."








30 мая 1960 года умер Борис Пастернак.  
_                         

_
Читать дальше...
_
Первая моя лекция о Пастернаке в библиотеке называлась "Я один, всё тонет в фарисействе". Об этом был сюжет на ТВ.

А последняя (в прошлом году) - "Когда строку диктует чувство..." Вот её полная запись.
Моё стихотворение о Пастернаке, наделавшее много шуму на сайте "Общелит".
_

Пастернак не заехал к родителям.
Тщетно ждали они в тоске.
Лет двенадцать его не видели.
Так и умерли вдалеке.
_

«Здесь предел моего разумения», —
от Марины дошла хула.
А сама-то в каком затмении
дочь на смерть свою обрекла?
_

Гёте не попрощался с матерью —
душу «Фаусту» сберегал.
Бродский сына оставил маленьким,
устремясь к другим берегам.
_

Вы — особые, вы — отмечены.
Что вам дружество и родство?
Как же в этом нечеловеческом
уживается божество?
_

Классик щёлкнет цитатой по носу:
«Мал и мерзок не так, как мы».
Вы — стихия, вы выше кодексов,
выше совести и молвы.
_

Что мы смыслим с моралью куцею,
именуемые толпой?
Что поэту все конституции,
коль — запой или вечный бой?
_

Не стреножит поэта заповедь,
он — в полёте, певец, чудак...
Только что-то меня царапает.
Что-то в этом во всём не так...
_

Марина Цветаева была влюблена в Пастернака, он единственный, кто соответствовал масштабу её личности, градусу её чувств и страстей.
_

В мире, где всяк сгорблен и взмылен,
знаю, один мне равносилен.
В мире, где столь многого хощем,
знаю, один мне равномощен.
_
В мире, где всё – плесень и плющ,
знаю, один ты равносущ
мне.
_

В письме Черновой-Колбасиной Цветаева пишет: “Мне нужен Пастернак – Борис – на несколько вечерних вечеров – и на всю вечность. Если меня это минует – то жизнь и призвание – всё впустую”. Но в этом же письме отрезвлённо сознаёт: “Наверное, минует. Жить я бы с ним всё равно не сумела, потому что слишком люблю”. И когда Пастернак несколько лукаво спрашивает у неё в письме, когда ему к ней приехать, сейчас или через год (когда любят – не спрашивают!), Цветаева великодушно отпускает его. (Знает – всё равно бы не приехал).
_

     

_
Из письма Пастернака Цветаевой: “Не старайся понять. Я не могу писать тебе, и ты мне не пиши... Успокойся, моя безмерно любимая, я тебя люблю совершенно безумно... Я тебе не могу рассказать, зачем так и почему. Но так надо”.

Из письма Цветаевой Пастернаку: “Уходя со станции, садясь в поезд – я просто расставалась: здраво и трезво. Вас я с собой в жизнь не брала”.
_

Борис Пастернак
_

Жажда ангельского, ту-светного.
«Дай мне руку на весь тот свет!»
Вся тоска всего безответного
Этот вымолила ответ.

_
Всех затмивший живых и умерших,
Он был с нею душевно слит
Всеми помыслами и умыслами,
Как Адам со своей Лилит.
_

Бог простил бы за эту боль её
Грех беспутства и зло измен.
Дом был долей, а он был волею,
Той, что счастью дана взамен.
_

«Изначальные несовместимости –
Жить тобою и жить с тобой».
Пересиливала их мнимостью,
Высшей милостью и волшбой.
_

Осыпала, как снегом, стансами.
Целовала чернильный след.
Выколдовывала на станции,
Вызывая душу на свет.
_

И под всеми косыми ливнями,
Возле всех фонарных столбов –
Её оклик ночами длинными –
Его отклик на этот зов.
_

Довели до предела – спасу нет –
Одиночество и печаль.
Что ей делать, слепцу и пасынку,
Ночью плачущей без плеча?
_

Ей, незрячей, его, незримого,
По каким искать городам?
Сердце, посланное Мариною,
По стальным летит проводам.
_

Своего близнеца отыскивая
Средь штампованных постоянств, –
Страсть неистовая, неизданная,
Выше времени и пространств.
_

А свиданье висело в воздухе.
В далях таяло: «Где ты, друг?»
На том свете ей будет воздано
За крылатость воздетых рук.
_

Календарные даты путающая,
Срока ждёт она своего
И оглядывается в будущее
На несбывшегося его.
_
(Из поэмы "Марина Цветаева и её адресаты"
_

Метаморфозы Николая Заболоцкого









14 октября 1958 года умер Николай Заболоцкий.
_

199634_original
_

Последнее его стихотворение - «Не позволяй душе лениться» - не самое лучшее, но, пожалуй, самое знаменитое.
В этих стихах поэт отчётливо и сильно выразил главную черту своего характера. Все беды, которые наваливала на него судьба, он побеждал, заставляя свою душу трудиться. Только этим он её и спас — и во время травли 30-х годов, и в лагерях, и потом, когда его оставила жена.
_

199690_original
_

Поздняя поэзия Заболоцкого носит отпечаток той благородной сдержанности, которой обладала его собственная личность. «Я считаю, что стихи и поэзия должны быть холодными, - говорил он. - Стихотворение подобно человеку: у него есть лицо, ум и сердце. Если человек не дикарь и не глупец, его лицо всегда более-менее спокойно. Так что спокойно должно быть и лицо стихотворения. Умный читатель под покровом внешнего спокойствия отлично видит всё игралище ума и сердца. Я рассчитываю на умного читателя».
_

Жизнь растений теперь затаилась
В этих странных обрубках ветвей.
Ну, а что же с тобой приключилось,
Что с душой приключилось твоей?


Как посмел ты красавицу эту,
Драгоценную душу твою,
Отпустить, чтоб скиталась по свету,
Чтоб погибла в далеком краю?


Пусть непрочны домашние стены,
Пусть дорога уводит во тьму, -
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
_

200045_original
_
Спокойный, камерный, сдержанный тон характерен для большинства стихотворений позднего Заболоцкого. Но он не может скрыть накала страсти и бешеной энергетики, которые прорываются сквозь все заслоны холодного ума:
_

Берёзы, вы школьницы! Полно калякать,
Довольно скакать, задирая подолы!
Вы слышите, как через бурю и слякоть
Ревут водопады, спрягая глаголы?


Вы слышите, как перед зеркалом речек,
Под листьями ивы, под лапами ели,
Как маленький Гамлет, рыдает кузнечик,
Не в силах от вашей уйти канители?
_

200325_original
_
Опять ты, природа, меня обманула,
Опять провела меня за нос, как сводня!
Во имя чего среди ливня и гула
Опять, как безумный, брожу я сегодня?


В который ты раз мне твердишь, потаскуха,
Что здесь, на пороге всеобщего тленья,
Не место бессмертным иллюзиям духа,
Что жизнь продолжается только мгновенье!..
_

Или это:
_

Кто мне откликнулся в чаще лесной?
Утром и вечером, в холод и зной,
Вечно мне слышится отзвук невнятный,
Словно дыханье любви необъятной,
Ради которой мой трепетный стих
Рвался к тебе из ладоней моих...
_

200668_original
_
Или это:
_

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами, и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую...
_

Читайте дальше!!!

Русская Сивилла








25 июня 1925 года умерла Аделаида Герцык.

83644379_1329342794_1194309

Исследователи литературы Серебряного века пишут о ней главным образом в «цветаевском контексте». Но в последнее время в России стали переиздаваться книги Герцык, и читателям стало ясно, что это была оригинальная и вполне самостоятельная литературная фигура.

«В сущности, она всегда была поэтесса-святая, - писал Б. К. Зайцев («Светлый путь»).

83644618_4514961_34890

Удивительная одухотворенность всегда питала ее творчество, и особенно заметно это в поздних стихах. Но меня Герцык поразила прежде всего своими эссе, которыми в последнее время зачитываюсь.

83644380_1329342920_polnoesobraniestihotvorenij_80906

В них много мне созвучного, близкого. А некоторые её мысли стали настоящим откровением, во многом изменили мой взгляд на мир.

Читать дальше...

"Когда Вы стоите на моём пути, такая живая, такая красивая..."


 





21 декабря 1891 года родилась Елизавета Кузьмина-Караваева, вошедшая в историю французского Сопротивления и II Мировой войны под именем матери Марии.
_

80907537_4514961_80692675_3248420_maria2new_article

_
Подвижница, посвятившая себя безраздельному служению обществу, известная русская поэтесса, публицист, философ, общественно-религиозный деятель, друг и адресат Блока, посвятившего ей одно из своих самых пленительных стихотворений.
_

80901235_4514961_rubric_issue_107783_1_
_
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту -
Что же? Разве я обижу вас?
_

О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я - сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
_
Сколько не говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.
_
Право, я буду рад за вас,
Так как - только влюбленный
Имеет право на звание человека.
_

80895720_4514961_abd653f3970e
_

Это одна из самых замечательных и удивительных судеб прошлого столетия.
_

Читать дальше...

Огонь, мерцающий в сосуде

 





14 октября 1958 года умер Николай Заболоцкий.
_

1
-
Последнее его стихотворение - «Не позволяй душе лениться» - не самое лучшее, но, пожалуй, самое знаменитое.

В этих стихах поэт отчётливо и сильно выразил главную черту своего характера. Все беды, которые наваливала на него судьба, он побеждал, заставляя свою душу трудиться. Только этим он её и спас — и во время травли 30-х годов, и в лагерях, и потом, когда его оставила жена.
_

2
_

Поздняя поэзия Заболоцкого носит отпечаток той благородной сдержанности, которой обладала его собственная личность. «Я считаю, что стихи и поэзия должны быть холодными, - говорил он. - Стихотворение подобно человеку: у него есть лицо, ум и сердце. Если человек не дикарь и не глупец, его лицо всегда более-менее спокойно. Так что спокойно должно быть и лицо стихотворения. Умный читатель под покровом внешнего спокойствия отлично видит всё игралище ума и сердца. Я рассчитываю на умного читателя».
_

Жизнь растений теперь затаилась
В этих странных обрубках ветвей.
Ну, а что же с тобой приключилось,
Что с душой приключилось твоей?
_

Как посмел ты красавицу эту,
Драгоценную душу твою,
Отпустить, чтоб скиталась по свету,
Чтоб погибла в далеком краю?
_

Пусть непрочны домашние стены,
Пусть дорога уводит во тьму, -
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
_

3
_
Спокойный, камерный, сдержанный тон характерен для большинства стихотворений позднего Заболоцкого. Но он не может скрыть накала страсти и бешеной энергетики, которые прорываются сквозь все заслоны холодного ума:
_

Берёзы, вы школьницы! Полно калякать,
Довольно скакать, задирая подолы!
Вы слышите, как через бурю и слякоть
Ревут водопады, спрягая глаголы?
_

Вы слышите, как перед зеркалом речек,
Под листьями ивы, под лапами ели,
Как маленький Гамлет, рыдает кузнечик,
Не в силах от вашей уйти канители?
_

4
_
Опять ты, природа, меня обманула,
Опять провела меня за нос, как сводня!
Во имя чего среди ливня и гула
Опять, как безумный, брожу я сегодня?
_

В который ты раз мне твердишь, потаскуха,
Что здесь, на пороге всеобщего тленья,
Не место бессмертным иллюзиям духа,
Что жизнь продолжается только мгновенье!..
_

Или это:
_

Кто мне откликнулся в чаще лесной?
Утром и вечером, в холод и зной,
Вечно мне слышится отзвук невнятный,
Словно дыханье любви необъятной,
Ради которой мой трепетный стих
Рвался к тебе из ладоней моих...
_

5
_
Или это:
_

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами, и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую...
_

Читайте дальше!!!

Метаморфозы Николая Заболоцкого




 

14 октября 1958 года умер Николай Заболоцкий.

_


_

Николай Заболоцкийне просто любимый, но очень близкий мне по духу поэт, стихами которого я заболела ещё в юности инавсегда. Когда вырывался свободный часок, спешила в библиотеку Дома учителя. Я облюбовала там стол с видом на волжские дали, набирала кипу заветных сборников иблаженствовала, зачитываясь стихами. Стол этот был хорош ещё и тем, что я сидела спиной ко всем прочим читателям, они не могли видеть моего лица с горящими от возбуждения щеками, шевелящимися губами, бормочущими любимые строчки, я могла не смущаться недоумённых взглядов «нормальных» людей.

Заболоцкий был первым моим поэтическим открытием, первым потрясением. Я, как хрустальный бубенец, пробовала на слух загадочный ребус слов, как драгоценные камешки, катала во рту волшебные звуки:
_

О сад ночной, таинственный орган,
лес длинных труб, приют виолончелей...
_

Читайте, деревья, стихи Гезиода...
_

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
остывающий лепет изменчивых уст...
_

Потом ходила, как пьяная, шептала эти стихи про себя, словно в бреду. У меня до сих пор хранятся те общие тетради с переписанными стихами открывшихся мне поэтов. Хотя давно уже на полках стоят их сборники, собрания сочинений и в тетрадках нет больше нужды, но не поднимается рука их выбросить. Открываюи сразу оживает в памяти тот трепет, с которым переписывала близкие сердцу строки...

Прошли годы, я занялась лекционной деятельностью. Вечер о Заболоцком был в пятёрке самых лучших, и по количеству восторженных откликов, и по моему личному самоощущению. В нём я выложилась на все сто. К сожалению, аудиозапись его не сохранилась, а перепечатывать всю лекцию слишком долго. Я помещу здесь лишь отдельные фрагменты, не претендуя на полное освещение творчества и судьбы поэта. Простото, что для меня самой кажется самым важным, что легло на душу, что считаю лучшим у Заболоцкого, что поразило и полюбилось на всю жизнь.

Читать дальше...


Оптимистический пессимист

 







13 октября 1880 года родился Саша Чёрный (Александр Михайлович Гликберг)


_
Когда-то его стихи знала наизусть чуть ли не вся читающая Россия. В своих речах их цитировали думские депутаты, присяжные поверенные. В 30-е годы наступили времена, неблагоприятные для поэта, находящегося в эмиграции, и его не печатали долгих 30 лет. Только в 1960-м, по инициативе К.Чуковского, вышел том стихотворений Саши Чёрного в Большой серии БП, а потом в издании его книг снова наступил антракт — и опять на 30 лет. Лишь в 1990 году появилось «Избранное»: «Стихи и проза».
Теперь нам наконец стало ясно, фигуру какого масштаба и необычайного дарования имеем мы в лице Саши Чёрного. Может быть, особенно актуален он стал именно в наши дни, когда так ощутим дефицит добра и всё наглей и беспардонней зло.
Он смеялся, когда было совсем не смешно. Над эпохой, над судьбой, над жизнью. Часто – над своей. Саркаст, иронист, юморист, сатирик. И, вернувшись сегодня на грешную землю, мог бы смеяться по-прежнему, ибо ничего, по сути, на ней не изменилось. Всё так же "от российской чепухи черепа слетают" и "тянет из окошка брякнуть вниз на мостовую одичалой головой". Саша Чёрный современен до невероятности. Стоит открыть его книгу, и он заговорит с нами. И опять засмеётся – сквозь слёзы...
_

В литературном прейскуранте
я занесён на скорбный лист.
"Нельзя, мол, отказать в таланте,
но – безнадёжный пессимист.
_

Ярлык пришит. Как для дантиста
все рты полны гнилых зубов,
так для поэта-пессимиста
земля – коллекция гробов.
_

Предположим, его бы спросили сейчас:

– Обрисуйте, пожалуйста, политическую ситуацию в России.
_

– Что ни слово – то реформа,
что ни шаг – идут вперёд...
Расширяется платформа –
сторонись, честной народ!
_

– А какой партии Вы сочувствуете?
_
– Молю тебя, создатель
(совсем я не шучу),
я русский обыватель –
я просто жить хочу!
_

– Начало прошлого века и нынешнего. Что осталось неизменным?
_

– Слишком много терпеливых,
неуверенных, плаксивых,
робких, маленьких, забитых,
растерявшихся, разбитых...
_
Слишком много паразитов,
фарисеев, иезуитов,
губернаторов, удавов,
патриотов, волкодавов.
Слишком много...

– и...–

...растёт в душе тревога,
что терпения у Бога
слишком много!
_

– Над чем Вы сейчас работаете?
_

– Сорвавши белые перчатки
и корчась в гуще жития,
упорно правлю опечатки
в безумной книге бытия.
_

Читайте дальше: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post186958309/



На несгорающем костре немыслимой любви

 

 
 
 
 
 

19 июля 1893 года родился Владимир Маяковский.




Поэт, который, по словам Лидии Гинзбург, «большую часть из того, что люди делают в жизни, не делал или делал плохо, а умел только любить и писать стихи», взывал, всматриваясь в наши будущие лица:  

Грядущие люди! Кто вы?
Вот я – весь боль и ушиб.
Вам завещаю я сад фруктовый
моей великой души.

Пастернак говорил о его лирике: «Я очень любил раннюю лирику Маяковского. На фоне тогдашнего паясничанья её серьёзность, тяжёлая, грозная, жалующаяся, была так необычна. Это была поэзия мастерски вылепленная, горделивая, демоническая и в то же время безмерно обречённая…»

Солнце! Отец мой! Сжалься хоть ты и не мучай!
Это тобою пролитая кровь моя льётся дорогою дольней.
Это душа моя клочьями порванной тучи
в выжженном небе на ржавом кресте колокольни!

Ранний Маяковский – поэт пронзительной душевной муки, обиды и жалобы. Что такое Маяковский без трагической лирики? Один сплошной плакат. Он долго насиловал, калечил, уродовал свой поэтический дар. Изо всех сил  стремился задушить в себе поэта. Но — не смог. И когда отойдут в прошлое все страсти, которые и сейчас кипят вокруг его имени, станет окончательно ясно, что настоящий Маяковский — не агитатор, горлан и главарь, ассенизатор и водовоз, каким он сам себя рисовал, обращаясь к «товарищам потомкам». Настоящий Маяковский — гениальный лирик, с огромной силой выразивший трагедию человеческого существования, неприкаянность, одиночество человека, затерянного в необъятных просторах холодной, необжитой вселенной.

Время! Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой в божницу века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека.

… Значит — опять, темно и понуро
сердце возьму, слезами окапав,
нести, как собака, которая в конуру
несёт перееханную поездом лапу.

… Лошадь, не надо, лошадь, слушайте,
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка, все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь.

К этим — и многим другим его строчкам прикасаешься, как к концу оголённого электрического провода. Прикосновение — душой — к истинной поэзии — дело не менее опасное. Хорошо сказала об этом  М. Цветаева: «Младшим дают «Утопленника» и удивляются, когда пугаются. Старшим — Письмо Татьяны и удивляются, когда влюбляются (стреляются). Дают в руки бомбу и удивляются, когда взрывается».
Зная, чувствуя эту опасную, взрывчатую силу своего дара, поэты не раз задумывались: к чему он? И нужен ли он людям?

Как в ночь звезды падучей пламень
не нужен миру я...

Это — Лермонтов. А спустя 80 лет — почти буквально! - ему вторит Маяковский:

Какими Голиафами я зачат -
такой большой и такой ненужный?

В. Шкловский писал Ю. Тынянову о Маяковском во второй половине апреля 1930-го года: «Он был искренне предан революции. Нёс сердце в руках, как живую птицу. Защищал её локтями. Его толкали. И он чрезвычайно устал. Личной жизни не было. Он страшно беззащитен».

Ты шлёшь моряков на тонущий крейсер,
туда, где забытый мяукал котёнок.
 
Кажется, это он сам, всеми забытый Маяковский, мяучит и хочет, чтобы его пригрели.  Он очень любил одну незатейливую песенку и часто напевал ее:

У вороны есть гнездо,
У верблюда – дети,
А у меня – никого,
Никого на свете.

Ему было свойственно не одиночество,  а — одинокость (это всё-таки не одно и то же).

За всех — пуля, за всех — нож.
А мне когда? А мне-то что ж?
В детстве, может, на самом дне,
десять найду сносных дней.
А то, что другим?! Для меня б этого!
Этого нет. Видите — нет его!
...Нет людей. Понимаете крик тысячедневных мук?
Душа не хочет немая идти,
а сказать кому?
Брошусь на землю, камня корою
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.
Истомишимися по ласке губами
тысячью поцелуев покрою
умную морду трамвая.
Слушайте ж: всё, чем владеет моя душа,
а её богатства пойдите смерьте ей! -
великолепие, что в вечность украсит мой шаг,
и самоё моё бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклонённых соберёт мировое вече,
всё это — хотите? - сейчас отдам
за одно только слово, ласковое, человечье.

 Когда ему было особенно тяжело, он просил друзей: «Отнесись ко мне».

У лет на мосту, на презренье, на смех,
земной любви искупителем значась,
должен стоять, стою за всех,
за всех расплачусь, за всех расплачусь.
 
Он не стыдился своих слез.

Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина стонет, корчится...
                                                      
Он зачёркивал строки о косом дожде, находя их чересчур чувствительными, он «себя смирял, становясь на горло собственной песне», называл себя «волом», даже «волищем», о своих стихах говорил, что они «бегемоты», что у него «слоновья шкура», которую не пробить никакой пулей. На самом деле он жил без обыкновенной человеческой кожи.
 
Но мне люди – и те, что обидели –
вы мне всего дороже и ближе.
Видели –
как собака бьющую руку лижет? 

Художник Ю. Анненков вспоминал, как в 1929 году в Париже встретился с Маяковским в ресторане. Тот спросил его, когда он собирается в Москву. Анненков ответил, что не собирается, так как хочет остаться художником. «А я – возвращаюсь, так как я уже перестал быть поэтом. Теперь я – чиновник»,– сказал он тихо и зарыдал. Служанка ресторана, напуганная рыданиями, подбежала: «Что такое? Что происходит?» Маяковский жестоко улыбнулся и ответил по-русски: «Ничего, ничего. Я просто подавился косточкой».  
Аркадий Ваксберг высказал предположение — очень верное, по-моему, что Маяковский рыдал тогда не оттого, что превращается в какого-то там чиновника, а оттого, что он запутался в лубянских сетях, в тех мелких поручениях и просьбах, что давали ему Аграновы за право свободно пересекать границу в оба конца. Пастернак писал в «Охранной грамоте»: «Маяковский застрелился из гордости, оттого, что осудил что-то в себе или около себя». - Да, и в себе, и около себя. Он понял, какому дьяволу служило его перо, на что разменял он свой огромный талант.
В. Маяковский застрелился 14 апреля – 1 апреля по старому стилю. И многие, когда им говорили, что Маяковский застрелился, смеялись, думая, что их разыгрывают. Ему было 37 лет. Роковой возраст: в этом возрасте умерли Рафаэль, Байрон, Пушкин, Ван-Гог, Артюр Рембо, Тулуз-Лотрек, Хлебников…

 

 
Фонари вот так же врезаны были  
в середину улицы. Дома похожи.
Вот так же, из ниши, головы кобыльи
вылеп.
Прохожий! Это улица Жуковского?
           
            Смотрит, как смотрит дитя на скелет.  
            Глаза вот такие, старается мимо.
            «Она — Маяковского тысячи лет:
            он здесь застрелился у двери любимой.

В это день Брики из Амстердама отправили Маяковскому веселую открытку: «До чего здорово тут цветы растут! Настоящие коврики – тюльпаны, гиацинты и нарциссы». Открытка была адресована уже мертвому человеку.
Похороны были грандиозными. За гробом шло более 60-ти тысяч человек. У крематория стреляли в воздух, чтобы дать возможность внести гроб в ворота. Кто-то из современников сказал: «Если б Маяковский знал, что его так любят — не застрелился бы...»



 
Сразу после самоубийства Маяковского 37 мальчиков — по числу прожитых поэтом лет — публично покончили с собой на центральной площади в Тбилиси. Официальная власть до сих пор молчит об этой истории.(«Над собою чуть не взвод расправу учинил» - писал Маяковский, когда то же самое было после самоубийства Есенина). Целью стихотворения Маяковского «На смерть Есенина» было — парализовать действие предсмертных есенинских стихов. Но когда читаешь его сейчас — оно звучит ещё могильнее, чем последние строки Есенина. Те строки ставили знак равенства между жизнью и смертью, а у Маяковского на сей день один довод за жизнь — она труднее смерти.
Маяковский написал в предсмертном письме, что «любовная лодка разбилась о быт». На самом деле его жизнь разбилась о поэзию. Он погиб, изготовляя лирические стихи. Он отравился ими.
Застрелился Маяковский при Полонской, но вряд ли ее можно считать причиной выстрела. Скорее, поводом, последней каплей, переполнившей перечень «взаимных болей, бед и обид». Тут был целый комплекс причин: и проверка своей неотразимости потерпела крах, и неуспех «Бани», и неудача выставки, на которую не пришли те, кого он ждал… Все это, казалось бы, такие мелочи. Но он был Поэт. Он хотел все преувеличивать. Без этого он не был бы тем, кем он был.
Казалось, он нарочно приучает современников к мысли о своём грядущем конце. Мысль о самоубийстве была хронической болезнью Маяковского, и, как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных условиях. Он часто говорил о самоубийстве, это изначальная и сквозная тема его лирики. Он словно примеривал к себе все его способы и варианты:
 
Лягу, светлый, в одеждах из лени,
На мягкое ложе из настоящего навоза,
И тихим, целующим шпал колени,
Обнимет мне шею колесо паровоза.

…Все чаще думаю – не поставить ли лучше
Точку пули в своем конце.

…Радуйся, радуйся, ты доконала!
Теперь такая тоска,
Чтоб только добежать до канала
И голову сунуть воде в оскал.

А сердце рвется к выстрелу,  
А горло бредит бритвою. 

…Верить бы в загробь! Легко прогулку пробную.
Стоит только руку протянуть –
Пуля мигом в жизнь загробную
Начертит гремящий путь.

Люди часто забывают, что поэт обладает обостренной чувствительностью. Он все доводит до космических размеров, все видит словно сквозь увеличительное стекло. Кто-то опаздывал на партию в карты – он никому не нужен. Знакомая девушка не позвонила, когда он ждал – никто его не любит. А если так – значит, жить бессмысленно. Разговор о психическом здоровье поэта – вещь тонкая и обоюдоострая. Известно, что вообще к людям искусства врачи применяли иные критерии, и рамки нормы для них существенно шире. А иначе – кого из русских писателей мы могли бы назвать нормальным? И здесь Маяковский не исключение, а лишь подтверждение закономерности.
В 1915 году он напишет поэму — гиперлюбовную «Флейту-позвоночник», продолжающую линию любовного «Облака в штанах» (тогда она называлась «Стихи ей»). Кому ей — всем было ясно.


 
 
Знаю: каждый за женщину платит.
Ничего, если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака?

Лиля Брик говорила: «Мне кажется, в ту последнюю ночь перед выстрелом мне достаточно было положить ладонь на его лоб, и она сыграла бы роль громоотвода». Кто знает…
Ещё в 2000-м году я прочитала первую лекцию о Маяковском и Лиле Брик в Областной библиотеке.  Вот фрагмент передачи о ней на ТВ:
http://www.youtube.com/watch?v=sZ9u_0fPloc&feature=player_embedded
А это — интервью со слушателями после вечера:
http://www.youtube.com/watch?v=chUNQRbuG0I&feature=player_embedded

Из книги отзывов Областной  научной библиотеки:

 Замечательная Наталия Максимовна! Жаль, нет времени, чтобы подобрать достойные слова признательности за Вашу лекцию о Маяковском! Поэтому напишу только о том, как поразил меня, многолетнего сотрудника краеведческих музеев Саратова и Энгельса, один аспект. Совершенно не в духе наших обычных (буквалистских) краеведческих изысканий Вы так непринуждённо сумели соединить свой материал с реалиями нашей саратовской истории - с влиянием романа Чернышевского на людей поколения Маяковского, с воспоминаниями художника Гущина... Именно в такие моменты ощущаешь, что Саратов и впрямь был когда-то «столицей Нижнего Поволжья».
  И ещё не могу промолчать о том, как замечательно читал стихи Маяковского Ваш муж Давид Аврутов - огромное ему за это спасибо!
                    И.В.Семёнова, н.с. Музея им. Н.Г.Чернышевского. 7.02.09.  
 
Уважаемая Наталья Максимовна, к сожалению, посетила лишь один ваш вечер, который, думаю, без преувеличения можно назвать творческим. Вы показали новый взгляд на творчество Маяковского. Кроме того, вложили в Ваш рассказ душу. А это - самое важное.
  С уважением, Виолетта Халидова, журналист. «Саратовские вести».


Владимир Маяковский был в Саратове три раза: в 1912, 1914 и 1927 годах. Останавливался каждый раз в гостинице "Волга" (бывшая "Астория"), что на Немецкой.  



Гостиница "Астория"


Весной 1914-го с группой футуристов выступал в саратовской консерватории. Вот каким описывает его "Саратовский вестник": "Весьма развязный молодой человек (ему, по словам Бурлюка, всего 20 лет), появился на эстраде в розовом пиджаке, с разноцветным, торчащим из кармана платочком". 

 
 
Владимир Маяковский


С этой саратовской поездкой связано возникновение названия поэмы "Облако в штанах". В статье "Как делать стихи" поэт вспоминает: "Возвращаясь из Саратова в Москву, я, в целях доказательства какой-то вагонной спутнице своей полной лояльности, сказал ей, что я "не мужчина, а облако в штанах". Сказав, я сейчас же сообразил, что это может пригодиться для стиха. Через 2 года "облако  штанах" понадобилось мне для названия целой поэмы".  
Зимой 1927-го Маяковский в третий раз приезжает в Саратов. На улицах – длинные аншлаги с одним словом: "МАЯКОВСКИЙ".



Улица Немецкая


А в это время простуженный поэт лежит в № 2 гостиницы "Астория" и подолгу смотрит в окно на будочку, находящуюся напротив. У него рождаются стихи:

Не то грипп, не то инфлуэнца.
Температура ниже рыб.
Ноги тянет. Руки ленятся.
Лежу. Единственное видеть мог:
напротив – окошко в складке холстика:
"Фотография "Теремок". Т. Мальков и М.Толстиков".

"Фабриканты оптимистов" (провинциальное) -  так было названо рождённое в Саратове стихотворение. И хотя у Маяковского было удостоверение, подписанное наркомом просвещения Луначарским для чтения лекций по вопросам искусства и культуры с просьбой к организациям оказывать содействие в этом, саратовский Политпросвет всячески пытался затормозить выступления. Он требовал представить тексты стихов и подробно изложить содержание докладов. Тем не менее выступления Маяковского состоялись 29 и 30 января в клубе анархистов, в зале народного дворца (ныне – Дом офицеров) при полном аншлаге.  
После выступления Маяковский с техническим организатором Н.Н.Лавутом прячутся в скверике Липки за кустами, чтобы послушать мнения публики. 




Раздаются голоса: "Ну и талантище! Хвастун здоровый! Какой остроумный! Здорово читает!" Выйдя из-за кустов, Маяковский резюмирует: "Значит, польза есть. А ругань не в счёт!"
Наш саратовский художник Николай Гущин рассказал о своей встрече с Маяковским в Париже в 1928 году. Во время революции он, тогда ещё совсем юный, оказался на Урале, где распространял большевистские листовки, поэтому вскоре ему пришлось бежать от Колчака. Занесло его на Дальний Восток, а оттуда морем он попал в Европу — в Париж. Но тянуло домой, а советское правительство долго отказывало ему во въездной визе, года четыре он не мог её добиться. И вот, встретив в кафе своего старого приятеля по дореволюционной художнической Москве, кинулся к нему с рассказами о своих хлопотах и мытарствах. Маяковский обдал его ушатом холодной воды: «А зачем тебе туда ехать?» - «То есть как зачем? - восклицает изумлённый Гущин. - Работать! Для народа!»  
Маяковский мягко коснулся его руки: «Брось, Коля! Гиблое дело».
Когда стали открыты архивы КГБ, были опубликованы донесения мелких агентов, следивших за Маяковским. В одном из них некто по кличке Арбузов докладывал: «В Маяковском произошёл перелом. Он не верит в то, что пишет». И дата: «14 апреля 1930 года». В этот день поэт и выстрелил себе в сердце.
Вспоминается знаменитое высказывание Маяковского: «Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак». Однако самому ему это не удалось. Поэт не может быть мастаком. Либо — либо. Громогласные лозунги и грубый напор (когда в бухгалтерии не платили гонорара, Маяковский палкой разбивал окна), словом, всё, что было в нём от мастака, пожухло и поблёкло, а сохранилось только печальное, поэтически незащищённое, и сама смерть показала, что напор и лозунги были всего лишь щитом и забралом.
В поэме «Про это» Маяковский, обращаясь к «большелобому химику 30 века», умолял, чтобы тот воскресил его:

Воскреси хотя б за то, что я поэтом
ждал тебя, откинул будничную чушь!

Но и тогда уже не было у него никакой уверенности, что людям будущего он сможет пригодиться именно в качестве поэта:

Что хотите буду делать даром -
чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть.
Я могу служить у вас хотя б швейцаром.
Швейцары у вас есть?

Если предположить, что сейчас Маяковского каким-то чудом бы воскресили, наверное, в самом деле, кроме как швейцаром в наше шкурное рыночное время ему не удалось бы устроиться. А уж в толстые журналы пробиться — и подавно.  
Не имеет смысла гадать, что сталось бы с Маяковским, не выстрели он себе в сердце. Абсурдно гадать о судьбе уцелевшего Вертера, потому что Вертер и есть тот, кто стреляется. Одинокий поэт, убивающий себя в государстве безжалостных догматов и лицемерной любви.

У лет на мосту, на презренье, на смех,
земной любви искупителем значась,
должен стоять, стою за всех,
за всех расплачусь, за всех расплачусь.

…Может быть, от дней этих, жутких, как штыков острия -
когда столетия выбелят бороду,
останемся только ты и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

...Петлёй на шею луч накинь.
Сплетусь в палящем лете я!
Гремят на мне наручники -
любви тысячелетия.

И только боль моя острей -
стою, огнём обвит,
на несгорающем костре
немыслимой любви.

Полностью мою лекцию о Маяковском «На несгорающем огне немыслимой любви» можно послушать здесь: http://rutube.ru/tracks/3838658.html?v=336c4cc9d766238bafecc15e8bccb1d5&autoStart=true&bmstart=1000 

 

Потёмки его души






5 июня 2011

5 июня 1898 года родился Федерико Гарсиа Лорка



Из письма Гарсиа Лорки другу: "Впервые в жизни пишу любовную лирику. Новые горизонты открылись мне, и что-то во мне переменилось. Сам себя не узнаю". Последней книгой Лорки стала книга сонетов, которая долго считалась утраченной. "Её составят 100 сонетов", — говорил поэт в интервью. До нас дошли лишь 11, да и те уцелели чудом. Эти газеллы и касыды  пронизаны несвойственной прежде поэту тоской, почти отчаяньем. Об этом говорят даже сами названия: "Об отчаявшейся любви", "О скрытой любви", "О пугающей близости".

Только не слепи ты чистой наготою,
как игла агавы в лозах над водою.
Дай тоской забыться на планете дальней,
но не помнить кожи холодок миндальный.

Такие стихи — редки для Лорки. Поэзии его вообще чужд исповедальный тон. Его лирическое "я" — это безымянное и всеобщее "я" народной песни. У этого удивительного лирика почти не было стихов о любви. Признания были передоверены десяткам лирических и драматических героев. Сам же поэт, подобно режиссёру, не появлялся на сцене. Это было сознательное, ещё в молодости принятое решение. В одном из ранних писем Лорка жалуется: "Я страдаю, когда вижу в стихе своё отражение. Кажусь себе огромным сизым комаром над омутом чувства". И только в "Сонетах тёмной любви" он сказал больше, чем хотел.

И пусть на сад мой, отданный разбою,
не глянет ни одна душа чужая.
Мне только бы дождаться урожая,
взращённого терпением и болью.

Любовь моя, люби! — да не развяжешь
вовек ты жгучий узел этой жажды
под ветхим солнцем в небе опустелом!

А всё, в чём ты любви моей откажешь,
присвоит смерть, которая однажды
сочтётся с содрогающимся телом.

(перевод А.Гелескула)
   
Многие запомнили Лорку весёлым, жизнерадостным, беззаботным, "солнечным юношей". Но не радость озаряла глубины его души. У него было страстное сердце, он умел любить и много страдал, о чём не знал никто. Осенью 1928 года поэт потерпел крушение в любви, след которой сохранился в его письме другу: "Недавно вся моя воля понадобилась мне, чтобы справиться с мукой, сильнее которой я не испытывал. Ты и не представляешь, что это — ночь за ночью глядеть с балкона на Гранаду и знать, что она пуста для тебя, и что ни в чём не будет утешения. Я просто измочален, до того истерзало меня чувство, с которым я должен справиться".

Об интимной жизни Лорки мемуаристы либо хранят молчание, либо ограничиваются туманными намёками. Не будем и мы расшифровывать эти намёки. Доверимся самому поэту, в чьём творчестве на всём его протяжении присутствует тема беззаконной, запретной любви, которая вступает в конфликт с общепринятой моралью. Насколько личной и выстраданной была эта тема для Лорки, можно судить по тому, как пронзительно и неотступно звучит она во многих его произведениях. Например, в "Оде Уолту Уитмену", где поэт настаивает на своём праве и праве таких, как он, на любовь, пусть непохожую на нашу, но для него любая любовь священна. Он ненавидит врагов любви, какой бы она ни была, и бросает вызов ханжам и фарисеям всех мастей, времён и народов.

Старый Уитмен, не брошу я камня
ни в подростка, который пишет
имя девочки на подушке,
ни в того юнца, что украдкой
примеряет платье невесты,
ни в того, кто чёрствую старость
запивает продажной любовью,
ни в тайного мужелюба,
закусившего молча губы.
Я кляну, городские сороки,
вас, откормленных властью гарпий,
птиц болотных! Врагов бессонных
любви, приносящей свет!

И у нас тоже не поднимется рука бросить камень в поэта. Кто мы такие, чтобы его судить? "Безгрешный, как птица или конь", — так написал о нём один гватемальский поэт.
Такого Лорку мы ещё не знали. Но пришла пора,наконец, узнать его таким, каким он был, а не тот конфетный дистиллированный образ, придуманный биографами, который все эти годы был с нами. В пьесе "Публика" Лорка, по его словам, намеревался вывести на сцену "скрытую драму каждого, сидящего в зале". А скрытые драмы обычно мучительно остры и менее всего благопристойны. Была и у Лорки своя, мучительно острая драма. Скрывая её, поэт вместе с тем стремился её поведать — не прямо, а иносказательно, и в уже названных произведениях, и в тех, что успел лишь задумать: в трагедии "Разрушение Содома", в пьесе "У крови нет голоса", которая, как он обещал, "повергнет в ужас ханжей". Наконец, в "Сонетах тёмной любви", где он говорит об истерзавшем его чувстве просто и страшно:

Любовь до боли, смерть моя живая,
жду весточки — и дни подобны годам.
Забыв себя, стою под небосводом,
забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая
бесчувственна к восходам и заходам.
И не пьянит луна морозным мёдом
глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шёл бой когтей и лилий,
звериных смут и неги голубиной,
я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.
Так хоть бы письма бред мой утолили,
или верни меня в мои глубины
к потёмкам, беспросветным до могилы!

Когда один из друзей прочитал рукопись "Сонетов", он, не сдержавшись, воскликнул: "Господи, какая душа! Как же ты любил, сколько же ты страдал, Федерико!" Лорка улыбнулся в ответ: "При чём здесь я?" — и в этой улыбке была благодарность, признательность за понимание, но был и запрет, мягкий и бесповоротный. Так же мягко и с юмором — чтобы не обидеть высокомерием — он уходил от ответа, когда журналистское любопытство переходило границы.  При всей искренности Лорка был очень скрытен, и редко о ком мы знаем так мало, как о нём. Он привычно берёг от чужого взгляда своё сокровенное.
Из письма Лорки: "Я берегу и оберегаю свою личную жизнь, потому что боюсь дурацкой славы. Едва прославишься, и ты обречён — те, чужие, раскроят тебе грудь лучами своих карманных фонарей".

Потёмки моей души
отступают перед зарёю азбук,
перед туманом книг
и сказанных слов.
Потёмки моей души!




Рисунок Гарсиа Лорки "Моряк".

Под этим рисунком была надпись: "Только тайной мы живы, только тайной..." Но, к счастью, над художником такой стихийной силы не властны и собственные обеты, и, вопреки своему правилу, Лорка пишет книгу любовной лирики, где в чеканной форме с потрясающей неукрощённой мощью выражает себя трагически безнадёжная страсть.

Пуховый снег над жаркими крылами,
вскипая, словно пена, по озёрам,
жемчужно стынет инистым узором
в саду, где наши губы отпылали.
Погладь рукою пёрышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.
Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью.
Не вымолить тебя, моя утрата.

    

   
Ф. Гарсиа Лорка и Сальвадор Дали.
Порт-Льигате. 1927

Подробнее о личной трагедии Лорки, о тайном адресате "Сонетов тёмной любви" - в моём эссе "Скелеты в шкафу", стр. 24-30. 

Из "Сонетов тёмной любви":

Мы вплыли в ночь — и снова ни уступки,
ответный смех отчаянье встречало.
Твоё презренье было величаво,
моя обида — немощней голубки.

Мы выплыли, вдвоём в одной скорлупке. 
Прощался с далью плач твой у причала.
И боль моя тебя не облегчала,
комочек сердца, жалостный и хрупкий.




Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —
ты спишь во мне, спокойно и устало.
Среди змеиных отзвуков металла
тебя я прячу, плача и целуя.

Тела и звёзды грудь мою живую
томили предрешённосью финала,
и злоба твои крылья запятнала,
оставив грязь, как метку ножевую.

Здесь опубликована моя поэма "Федерико" (книга "По горячим следам", стр. 87-95), которая была переведена на испанский язык и экспонирована в Гранадском музее Лорки.
Несколько лет назад я проводила в нашей библиотеке вечер Лорки.


        

Надежда Шаховская - вы видите её на фото - написала потом стихи, которые назвала «На вечере Лорки»:

Как меня поразила вблизи
эта светлая бездна глаз.
А сияние Вашей души
освещало и грело нас.
Тёк рассказ певучей волной,
закипая гитарным звоном,
повествуя о сердце чужом,
неизведанном, незнакомом.
И взволнованная душа,
растревожена чудным пеньем,
мне плеснула кружевом слов,
что застыло стихотвореньем.

 А вот листочек, который я бережно храню с того вечера, от Нины Сергеевны Могуевой:

         На пороге вечности  

                             Федерико Гарсиа Лорке

Умирающий вечер и плач гитары,
и так печален Дон Ящер старый.
Распахивают веер свой маслины,
луна серебрит холмы и долины,
над рощами Андалузии милой
свой вечный круг совершают светила.
Заря разгорается ярче и краше,
и разбивается утра чаша,
и веет мятою с покоса,
и солнце – косточка абрикоса,
благословляя землю покоем,
всё заливает жёлтым зноем.
Вся ты прежняя и – другая,
Андалузия дорогая.
Федерико стоит у порога.
Грустный взгляд. Тяжела дорога.

Н.С.Могуева

(Стихотворение состоит из образов стихов Ф.Г.Лорки).
Наталье Максимовне
– Спасибо за Лорку!

Н.С.