Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Мне приснился чудный сон о маме..






Сон

Мне приснился чудный сон о маме,

как мираж обманчивых пустынь.

Помню, я стою в какой-то яме

средь могил зияющих пустых

и ищу, ищу её повсюду...

Вижу гроб, похожий на кровать,

и в надежде призрачной на чудо

начинаю край приоткрывать.

А в груди всё радость нарастала,

тихим колокольчиком звеня.

Боже мой, я столько лет мечтала!

Вижу: мама смотрит на меня.


Слабенькая и полуживая,

но живая! Тянется ко мне.

Я бросаюсь к ней и обнимаю,

и молю, чтоб это не во сне.


Но не истончилась, не исчезла,

как обычно, отнятая сном.

Я стою на самом крае бездны

и кричу в восторге неземном:


«Мамочка, я знала, ты дождёшься,

ты не сможешь до конца уйти!

Что о смерти знаем – это ложь всё,

это лишь иной виток пути...»


И меж нами не было границы

средь небытия и бытия.

Ты теперь не будешь больше сниться,

ты теперь моя, моя, моя!


Я сжимала теплые запястья,

худенькие рёбрышки твои.

О, какое это было счастье!

Всё изнемогало от любви.


Бог ли, дух ли, ангел ли хранитель

был причиной этой теплоты,

как бы ни звалась её обитель,

у неё одно лишь имя – ты.


Тучи укрывают твои плечи,

ветер гладит волосы у лба.

Мама, я иду к тебе навстречу,

но добраться – всё ещё слаба.


И в слезах я этот сон просила:

умоляю, сон, не проходи!

Наяву так холодно и сиро.

Погоди, родную не кради!


И – проснулась… Из окошка вешним

воздухом пахнуло надо мной.

Я была пропитана нездешним

светом и любовью неземной.


Счастье это было всех оттенков,

мне на жизнь хватило бы с лихвой.

Я взглянула – календарь на стенке.

Подсчитала: день сороковой.


Плюс четыре долгих лихолетья,

как судьба свою вершила месть.

Но теперь я знала: есть бессмертье.

Мама есть и будущее есть.




***

Так я понял: ты дочь моя, а не мать,

только надо крепче тебя обнять…

Б. Рыжий

Тихо вылез карлик маленький

и часы остановил.

А. Блок


Девочка на донышке тарелки.

Мама: «Ешь скорей, а то утонет!»

Ем взахлеб, пока не станет мелко,

К девочке тяну свои ладони…


А теперь ты жалуешься, стонешь.

Обступили капельницы, грелки.

Я боюсь, боюсь, что ты утонешь

как та девочка на дне тарелки.


И, как суп тогда черпала ложкой,

я твои вычерпываю хвори.

Мама, потерпи еще немножко,

я спасу тебя из моря горя.


Ты теперь мне маленькая дочка.

Улыбнись, как девочка с тарелки…

В ту незабываемую ночь я

на часах остановила стрелки.


***

Как ты меня просила:

«Поговори со мной!»

Теперь полна бессильной

душа моя виной.


Спешила, торопилась,

попозже, как-нибудь...

Слабее сердце билось,

твой завершался путь.


Как я потом молила:

«Скажи хоть слово мне!»

Лишь губы шевелились

беззвучно в тишине.


Но слов твоих последних

мне донесло тепло

с балкона ветром летним

акации крыло.


И что шептала мама

мне веточкой в окне -

до боли понимала

душа моя в огне.






***

Просила ты шампанского в тот день,

и это вовсе не было капризом, –

судьбе обрыдлой, въевшейся беде

бросала ты последний дерзкий вызов.


Пила напиток праздных рандеву

через соломинку. Рука дрожала.

Соломинка держала на плаву,

но надломилась, но не удержала…


Шампанского я век бы не пила.

Как жить, тебе не нужной, бесполезной?

Ведь ты моей соломинкой была

над этой рот разинувшею бездной.


* * *

Не снимая, ношу твой халат,

словно так я к тебе буду ближе.

Мерных дней набегающих лад

никогда эту боль не залижет.


Ты – во всем, что я вижу вокруг.

В каждом звуке – щемящая нота,

в каждой вещи – тепло твоих рук,

след твоей неустанной заботы.


По утрам я спешу на балкон.

Там акация веточкой машет.

Я здороваюсь с нею тайком,

и не так уже день этот страшен.


Мама, я тебя слышу едва…

Что сказать ты в ту ночь мне хотела?

Я почти угадала слова,

что листвою ты прошелестела.



Звонок


Всё не идёт из головы

звонок, что был на той неделе.

А в трубке словно ветер выл

и слышно было еле-еле.


Сначала ты кричал: «Алло!»,

пожав плечами: «Чья-то шутка?»

А я застыла за столом,

и отчего-то стало жутко.


Опять звонок. Я подхожу,

чтоб, наконец, поставить точку,

и сквозь далёкий гул и шум

вдруг слышу слабенькое: «Дочка...»


Ошибка? Продолженье сна?

Иль чей-то розыгрыш безбожный?

А вдруг возможно то, что нам

всегда казалось невозможным?!


Поверить в воскрешённый прах?

Слыть мракобесом и невеждой?

Но до сих пор во мне тот страх,

перемешавшийся с надеждой.


***

Поскрипывает мебель по ночам.

Я чувствую сквозь сон, что это мама.

И где ей быть? Здесь дом её, очаг.

Я верю в это сладко и упрямо.


Молчи, молчи, скрывайся и таи...

Кому расскажешь эту боль и счастье?

Любовь умерших в воздухе стоит

и охраняет нас от всех напастей.


Она во всём, что дышит и звучит -

в весенней трели, яблоневом цвете.

Слетают с неба шорохи в ночи,

бесследно исчезая на рассвете.