?

Log in

No account? Create an account

Категория: происшествия







5 июня 1898 года родился Федерико Гарсиа Лорка.
_

147716_640
_

Это самый большой пост из всех, что у меня были. Материал собирался несколько лет, выкладывала его пять дней и ночей, после чего поняла, что больше так выкладываться не в силах. Это последняя такая крупная моя работа. Здесь есть многое из того, чего не найдёшь в Интернете: эксклюзивные записи стихов, песен, редкие фотографии, видеоклипы, малоизвестные факты. Есть кадры живого Лорки.
(Пятую и седьмую части детям до 16-ти читать не рекомендуется).

Если нет времени читать — хотя бы просмотрите. Иллюстрации изумительные!
_

88001247_4514961_presto_fyriozo
_

Начало: http://nmkravchenko.livejournal.com/104403.html
_

Часть первая: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post223110832/
_

Часть вторая: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post223132902/
_

Часть третья: http://nmkravchenko.livejournal.com/105628.html
_

Часть четвёртая: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post223670567/
_

Часть пятая: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post223686406/
_

Часть шестая: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post224178430/
_

Часть седьмая: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post224191140/
_






3 сентября 1883 года умер Иван Сергеевич Тургенев.

T28t

Умирая, Тургенев написал повесть о любви. О любви, во имя которой отказываются от жизни. О любви, которая побеждает смерть.

«После смерти» (Клара Милич)» - последняя и самая загадочная повесть Тургенева. Он закончил ее осенью 1882 года на своей французской вилле в Буживале, за год до кончины, зная, что неизлечим. С первого же появления в "Вестнике Европы" и доныне критики и читатели дают ей самое разное толкование: в ней находят и отголоски личной драмы автора, и библейские мотивы, и мистицизм.

Тургенев виртуозно сближает в ней миры - обыденный и ирреальный, сон и явь. Повесть "После смерти" - блестящий род психологической фантастики. Она вся полна страстной верой в жизнь за гробом.

В основу этой повести была положена реальная история самоубийства провинциальной актрисы Евлалии Кадминой, о которой писали тогда во всех газетах.

Из письма учителя Евлалии, Петра Ильича Чайковского, в ноябре 1881 года:

«О смерти Кадминой я узнал уже в Киеве из газет. Скажу вам, что это известие меня страшно огорчило, ибо жаль талантливой, красивой, молодой женщины, но удивлен я не был. Я хорошо знал эту странную, беспокойную, болезненно самолюбивую натуру, и мне всегда казалось, что она добром не кончит».

0_6c715_bd98a126_XL

Кадмина приняла яд во время спектакля «Василиса Мелентьева», где играла главную роль.

Именно на этот спектакль ее бывший любовник пришёл со своей невестой. Увидев его в ложе  с новой подругой, Евлалия доиграла акт, а в антракте нашла у себя в гримерной коробку спичек, отломала фосфорные головки, залила чаем и выпила. В начале второго акта она потеряла сознание. Дали занавес. Вызвали докторов, но те оказались бессильны.

0_6c716_462a5395_XL

Читать дальше...

Человек с молоточком

 





«... как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился... Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти... Но человека с молоточком нет...» (А.П. Чехов, «Крыжовник»).
_


_

15 июля 1904 года умер Антон Павлович Чехов.

Он сам был этим человеком с молоточком. Он стучал в самое сердце России - и достучался.
Это был любимый писатель моего отца. Сегодня мне хотелось бы вспомнить, как он мне его открыл. Мне было лет шесть, я ходила тогда в садик на Провиантской. Эта улица довольно поката по направлению к Волге, и зимой она превращалась в огромную ледяную горку.
_

_
Мы с братом Лёвкой до одурения катались там на санках. А вечерами отец читал нам рассказы Чехова. Один из них - "Шуточка" - запал в самое сердце. Герой катался там на санках с молодой девушкой с очень крутой горы. И когда санки достигали пика скорости и ветер бешено свистел в ушах, он наклонялся к её уху и еле слышно сквозь шарф шептал: "Я люблю Вас, Наденька..."
Она оборачивалась, пытливо вглядываясь в его глаза, но он делал вид, что не при чём. И бедная Наденька не могла понять: сказал ли Он эти заветные слова на самом деле или ей это лишь почудилось в свисте ветра. И она снова, дрожа от страха, предлагает ему съехать с горы, и снова он шепчет: "Я люблю Вас, Надя", а потом, спустя годы, вспоминая с улыбкой наивную девушку, недоумевает, - зачем это делал. "Зачем шутил?"
Я просила отца снова и снова читать этот рассказ, а когда мы в очередной раз катались с горы на санках, невольно прислушивалась: а не шепчет ли и мне ветер эти долгожданные слова?
_

_
Так Чехов вошёл в мою жизнь. Он был неотделим от неё, от отца, от всего лучшего, что есть в русской литературе. Я перечитала его всего по нескольку раз, но снова и снова возвращалась к любимым строкам в разные периоды жизни.
_

_
Горький о Чехове: "Он не говорит нового, но то, что он говорит, выходит у него потрясающе убедительно и просто, до ужаса просто и ясно, неопровержимо верно".
С Чеховым у меня связано не только предчувствие первой любви, но и предчувствие смерти.
Последняя статья отца была о Чехове, она называлась "Человек с молоточком".
Из моего письма к отцу, которое я писала уже после его смерти, и которое, наверное, никогда не закончу:
"Читаю твой любовно и пристально выписанный портрет Чехова, который ты писал уже на последней черте, превозмогая боль. Читаю и нахожу поразительное сходство его с тобой, с твоей жизнью. "Самообладание, целомудренность души, страдающей про себя, не на людях", - это ведь про тебя.
"Он всю жизнь умирал. Но не жаловался, других своей болезнью не изводил, не стеснял, и, не изменяя своему юмору, спокойно-печальными глазами смотрел в глаза подходившей смерти", - и это тоже.
"Мы отдохнём! Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах..." 
Я никогда не узнаю, увидел ли ты небо в алмазах, услышал ли пение ангелов, кто уходит туда - уносит с собой великую тайну. И вдруг - слова, знакомые ещё со школьных лет, но по-новому теперь увиденные, пронзившие до дрожи:
"И со жгучей болью в сердце понял он, как ненужно и мелко было всё то, что мешало им любить друг друга - но уже поздно, поздно, и через мгновение поезд увезёт его далеко, умчит навеки..."
_

_

Открыло утро полог голубой.
А у меня теперь одно мерило:
пространство улыбнулось мне тобой,
окликнуло тобой, заговорило.
_

Ты где-то там, в лазоревом краю,
но время ничего ещё не стёрло.
Дома сжимают улицу твою
и мне до боли стискивают горло.
_

Так жадно рыщет памяти радар,
что, кажется, протянешь руку — вот ты...
В шкафу хранится твой предсмертный дар —
последняя — о Чехове — работа.
_

Как долго то, чем жив был и храним,
моей души ослепшей не касалось.
"О, как ничтожно было то, что им
любить мешало..." — то о нас писалось!
_

Упрямо, в ту же реку, сквозь года
к тебе стремиться снами и стихами...
О, если б знать тогда, что навсегда
твои шаги по лестнице стихали.

"Но жаль того огня..."




 


_
3 декабря 1892 года умер Афанасий Фет.
_

_
Что такое в сущности поэзия? Это жизнь, какой она бывает в лучшие мгновения, неважносчастливые или печальные, радостные или трагические, когда душа живёт в полную силу. Это то, что поэт вытаскивает нам из огня, в котором сгорают наши дни. Жизнь нашего духа.
_
Не
жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.
_

Это из стихотворения «Далёкий друг, пойми мои рыданья...». Л. Толстой писал Фету о нём: «Если оно когда-нибудь разобьётся и засыплется развалинами, и найдут только отломанный кусочек, то и этот кусочек поставят в музей и по нему будут учиться». С этого стихотворения начался для меня Фет. И по сей день сердце замирает, встречая:
_

...Кто скажет нам, что жить мы не умели,
Бездушные и праздные умы,
Что в нас добро и нежность не горели
И красоте не жертвовали мы?

Где ж это всё? Ещё душа пылает,
По-прежнему готова мир объять.
Напрасный жар! Никто не отвечает,
Воскреснут звуки — и замрут опять.

Лишь ты одна! Высокое волненье
Издалека мне голос твой принёс.
В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье —
Прочь этот сон, — в нём слишком много слёз!


Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идёт, и плачет, уходя.
_

Фетэто, пожалуй, самый таинственный поэт в истории российской словесности. Его появление на свет окутано таким же мраком, как и уход из жизни. Никто не ведает ни точной даты его рождения, ни имени его настоящего отца. Споры об этом ведутся и поныне. Как и о его кончине: была ли это естественная смерть или самоубийство.
Read more...






26 октября 1932 года застрелилась Ольга Ваксель.

_

_
Остались пять бессмертных стихотворений с посвящением ей и заметкой Ахматовой
на полях рукописи - книги: "Кто такая Ольга Ваксель мы не знаем..."

Ольга Ваксель – адресат пяти стихотворений Осипа Мандельштама: «Жизнь упала как зарница...», «Я буду метаться по табору улицы тёмной...», «На мёртвых ресницах Исакий замёрз...», "Я скажу тебе с последней прямотой", «Возможна ли женщине мёртвой хвала?...»

Ольга Ваксель и сама писала стихи. Правда, Мандельштам не знал об этом — она их ему — да и никому — не показывала.

Есть в судьбе этой незаурядной и красивой женщины какая-то загадка, что-то недосказанное и недопонятое, какой-то разительный, ошеломляющий контраст между её жизньюдля всех и её стихамидля себя самой.

Историю знакомства с человеком, сделавшим бессмертным ее имя, Ольга включала в число своих неурядиц. Страницы ее мемуаров, посвященные Мандельштаму, полны горечи и сарказма. Читайте дальше:
http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post190208591/
_

ЭПИЛОГ

_

«Я тяжкую память твою берегу»

_

После самоубийства Ольги Христиан сильно заболел и через год умер от сердечного приступа. До конца жизни его мучил один вопрос: почему??? Он написал матери Ольги странную фразу, что скоро последует за ней. И действительно через короткое время в одночасье умер. От разрыва сердца. В 31 год.

Незадолго до смерти Ольга надиктовала мужу воспоминания о своей жизни. Можно было представить, каково Христиану было записывать иные из её откровений. Это было похоже на исповедь. Ольга рассказывала ситуации, одну рискованнее другой, а он должен был не поднимать головы и не отрывать пера от бумаги.



Вистендаль демонстрировал замечательное терпение. Наверное, ему не раз хотелось взбунтоваться, сказать, что он не хочет иметь ничего общего с ее прошлым, но он выполнил свою роль до конца. (Поправки сделаны рукой Ольги)

Осип Мандельштам узнал о смерти Ольги только через два года. Он шёл по улице, его остановил знакомый и рассказал, что Ольга умерла от болезни сердца. О её самоубийстве тогда ещё никто не знал. Поэт был сражён этим известием. На смерть Ольги Ваксель О. Мандельштам отозвался стихотворением, полным горечи, нежности
и благоговения:
_

_

Возможна ли женщине мёртвой хвала?
Она в отчужденьи и силе, —
Её чужелюбая власть привела
К насильственной жаркой могиле.
_
И твердые ласточки круглых бровей
Из гроба ко мне прилетели
Сказать, что они отлежались в своей
Холодной стокгольмской постели.
_

И прадеда скрипкой гордился твой род,
От шейки её хорошея,
И ты раскрывала свой  аленький рот,
Смеясь, итальянясь, русея...
_

Я тяжкую память твою берегу,
Дичок, медвежонок, Миньона.
Но мельниц колёса зимуют в снегу
И стынет рожок почтальона.
_

«Ее чужелюбая власть привела / К насильственной жаркой могиле» О.В. была кремированажаркая могила»). Уход из жизни был задуман, по-видимому, достаточно давно. В Осло она сама выбрала для себя крематорий (их рядом находится два). Самоубийство Маяковского в 1930 года произвело на нее сильное впечатление, и не его ли примеру она последовала?
«Твердые ласточки круглых бровей»рисунок бровей Ольги был четким и напоминал, может быть, действительно длинные крылья ласточек, хотя ее брови не были круглыми.
«В холодной стокгольмской постели»место смерти Ваксель было сообщено поэту, по-видимому, ошибочно. «Медвежонок»в детстве Ольга никогда не играла в куклы, а только с мягкими и «ласковыми» плюшевыми мишками, сравнение с которыми выражало особенно нежное выражение к кому-нибудь. «Миньона»Мандельштам назвал так возлюбленную за ее постоянную тоску по солнцу и югу. «Но мельниц колеса зимуют в снегу / И стынет рожок почтальона». Смысл этих строк ясен: передвижение невозможно, деятельность под запретом, писем ждать неоткуда, - жизнь замерла.
Вспоминая О. Ваксель во «Второй книге», Н.Я. Мандельштам выговорила: «...музыка была в ней самой». Именно выговорила, а не произнесла: уж как неприятна ей соперница, едва не разлучившая ее с мужем, но она все же признавала ее правоту.
Впрочем, первым музыку услышал Мандельштам. В стихах, посвященных Лютику, ее становится все больше и больше. В первых двух она возникает однажды: «И били в разрядку копыта по клавишам мерзлым», а в последних неоднократно: тут и «прадеда скрипка», и «рожок почтальона», и «Шуберт в шубе».
Смерть Ольги стала для Мандельштама чем-то вроде конца мелодии. И остановившиеся колеса, и умолкший рожок, все вместе это обозначало, что больше мы никогда не услышим мелодию, которую эта женщина несла в себе.

В стихотворении «Возможна ли женщине мертвой хвала?» происходит своего рода переселение душ: Ольга покидает могилу для того, чтобы продолжить жизнь в памяти поэта.
«Я тяжкую память твою берегу» - эти слова мог бы произнести ещё один человек. Это сын Ольги Ваксель Арсений Арсеньевич Смольевский. Тот самый мальчик, который быстро промелькнул в стихотворении О.Э. Мандельштама, посвященном его матери:
_

Как дрожала губ малина,
Как поила чаем сына,
Говорила наугад,
Ни к чему и невпопад._
_

История своей жизниглавное наследство, которое Ольга-Лютик оставила сыну вместе с толстой пачкой стихов и воспоминаний. Словно дала ему поручение: разбираться в непростых поворотах ее судьбы, заполнять лакуны и устранять недоговоренности. Этим Смольевский и занимался многие годы: старался ничего не забыть, не упустить ни одной подробностиЧасами склонялся над документами, устанавливал связь явлений.
В любой ситуации Арсений Арсеньевич занимал сторону матери. С его точки зрения она была всегда права: даже тогда, когда оставила его, девятилетнего, на попечение бабушки, а сама с новым мужем уехала в Норвегию. Больше всего его мучило: почему его мать, такая красивая и одаренная, решила уйти из жизни? Так почему? Почему же?!.. Свою последнюю статью он завершил сетованием: вряд ли когда-нибудь мы сможем что-то узнать.
Немало энергии Арсений Арсеньевич отдал тому, чтобы опубликовать стихи своей матери. Несмотря на все усилия, особенно много сторонников у него не появилось. Публикация в ленинградском «Дне поэзии» общей ситуации не изменила: Ольга Ваксель по-прежнему оставалась неизвестной поэтессой. Он даже замахнулся на что-то вроде академического изданияв него должно было войти все, что написала его мать. Это стало главным для него делом в последние годы. Он принялся писать комментарии, составлять летопись её жизни… Работа была очень большая, и она не
прерывалась ни на один день.


 


Непросто быть наследником и биографом. Одновременно надеешься на разгадку – и боишься ее. Если стремишься к точности, то до какого-то предела. «Есть в близости людей заветная черта...» - писала Ахматова. После смерти Арсения Смольевского в 2003 году исследователи жизни и творчества Ваксель с досадой и недоумением обнаружили, что его публикации значительно расходились с текстом оригинала. Кое-что из ее мемуаров он просто вычеркнул. Многие откровения о её отношениях с мужчинами. Те страницы, где она, по его мнению, говорила о себе лишнее. Выбросил то, что она могла пить стаканами, – уж это точно было выше его сил.
«Никакое, самое безусловное сыновье чувство, не может оправдать этих вторжений. Ведь прошлое – это то, что прошло. К чему мы должны стараться приблизиться, но не имеем права присвоить», - пишет А. Ласкин. Оправдать нельзя. Понять можно... 
В доме у сына Ольги Ваксель полностью сохранился ее архив, позволяющий реконструировать ее жизнь. Здесь есть и стихи, и мемуары, и фотографии...
На основе этих материалов в 2003 году на телевидении была сделана передача о Мандельштаме и Ольге Ваксель «
Больше, чем любовь». (Тогда я и подготовила свою первую лекцию о них: «Заресничная страна», которую читала в библиотеке). А в репертуаре творческого объединения «Театр плюс», Театр «Картонный дом», есть спектакль «Ангел, летящий на велосипеде» — по документальной повести Александра Ласкина об Осипе Мандельштаме и Ольге Ваксель.
_

_

В этом году выходит книга этого же автора «Возможна ли женщине мёртвой хвала?...»  «Тяжкую память» об Ольге Ваксель - адресате лучших любовных стихотворений Осипа Мандельштама хранят — и будут хранить — читатели грядущих поколений.

В подготовке этого текста использованы материалы Александра Ласкина, Арсения Смольевского, Гургена_Акопяна, Валентина Антонова, Светланы Макаренко, журнала «Литературная учёба», 1991, № 1, АиФ Петербург, № 47 (484) от 20 ноября 2002 г.


 
 
 
 
 

17 июня 2011

День рождения Юрия Нагибина.


У Нагибина в "Рассказе синего лягушонка" есть пронзительное место. Он пишет там о своём новом рождении после смерти в облике лягушонка, с которым "случилось самое худшее из всего, что могло принести новое существование": он стал лягушкой с человечьей памятью и тоской.  



Его мучила смертельная тоска по оставленной в той жизни любимой жене. И всё время возникала в памяти навязчивая картина: летний дождливый день. Застеклённая терраса дачи. Он с женой и собака эрдель.  "Алиса лежала на тахте, к ней приставал щенок эрдель, требуя, чтобы его почесали. У них была такая игра: Алиса чесала его длинными ногтями по крестцу от шеи к обрубку хвоста, он изгибался, задирал морду и часто-часто колотил левой лапой по полу. А потом она говорила, словно про себя: "Надо Проше бородку расчесать", – и он тут же, жалко ссутулившись и поджимая свой обрубок, убегал и с грохотом забивался под стол, чтобы минуты через две-три появиться опять с великой опаской, тогда всё начиналось сначала. Это был ежедневный, слегка надоевший мне своим однообразием ритуал, но почему-то в тот день, когда мы погрузились в морскую пучину, я сказал себе на слёзном спазме: "Это и есть счастье. Когда-нибудь ты вспомнишь о нём."



А. Герасимов.  После дождя (Мокрая терраса)


Это была автобиографическая вещь Нагибина, последнее, что он написал в жизни. В ней он с поразительной точностью предсказал свою смерть и характер своей смерти – всё так и случилось вскорости, и это невольно наводило на жутковатую мысль: может быть, и всё остальное – с этим посмертным превращением – он тоже угадал и предвидел? Завидев где-нибудь в пруду обычную лягушку, я вздрагивала и всматривалась в неё с каким-то мистическим чувством, словно надеясь углядеть в ней человечьи черты. Но главное, что меня поразило в рассказе, – не это.
В жизни Нагибина с последней женой (они прожили с ней 30 лет) было столько всего замечательного: столько путешествий, старинных городов и храмов, дивной музыки и нетленной живописи, а образом счастья оказался мокрый сад, терраса и пальцы любимой, погружённые в завитки собачьей шерсти. И я подумала: а что бы мне вспоминалось на том свете чаще всего, что бы стало моим навязчивым до боли образом утраченного счастья? И вспомнилось тоже такое обычное, будничное, простое, но от чего защемило сердце.
Мы с Давидом гуляем поздним вечером по заснеженной Цветочной улице неподалёку от дома. С нами маленький Дендик – ему всего годик. Это его первая зима, он бурно радуется снегу, вертится волчком, бегает от меня к Давиду и обратно. Я убегаю, он догоняет меня с радостным лаем. Мы с Давидом целуемся в свете фонарей. Это было так сказочно хорошо. Счастьем было всё: мои промокшие варежки, растрепавшиеся волосы, его запорошенная снегом ушанка, огоньки светящихся окон, пощипывающий морозец. Я не думала, что запомню эту минуту на всю жизнь, мне казалось, что таких минут у меня будет навалом, что так будет всегда. Но Дендика уже нет. Умерла бабушка, умер отец. И по улице той мы уже давно не гуляем.


Счастье – это не что-то из ряда вон выдающееся. Это то, что ты любишь, чем живёшь, чем дышишь, не замечаемое тобой, как воздух. До тех пор, пока не почувствуешь его нехватку и не начнёшь судорожно ловить губами памяти.
Пусть это лето длится, длится...
В душе с него снимаю слепок.
Гляжу вослед любимым лицам –
О, только бы не напоследок!

 

«Рассказ синего лягушонка»
Ю. Нагибина – это лучшее, что я когда-либо читала о любви. Нагибин и сам считал его лучшим своим рассказом. Там есть  поразительные строки:

«Вы слышали когда-нибудь ночные голоса леса? Скрип деревьев, вздохи трав? Я не раз наблюдал, став лягушкой, как по-разному ведут себя деревья с наступлением ночного часа. Соседствуют две берёзки-однолетки с крепкой корой без раковых наплывов и здоровой сердцевиной ствола, с густо облиственной кроной, но приходит ночь, и одно дерево спокойно, тихо спит, а другое начинает скрипеть – в полное безветрие. И скрип этот – как стон, как бессильная жалоба, как сухой, бесслёзный плач. У природы нет общего языка, как нет его у людей. И всё-таки я знаю, о чём они скрипят и стонут, – это тоска по оставшимся в прежней жизни».


«Будучи человеком, я заигрывал с идеей переселения душ, гарантирующей жизнь вечную. Казалось заманчивым примерить на себе другие личины. Разве знал я, что в это бессмертие втянется лютая тоска». «Скрип деревьев, бормот кустов, шёпот трав перебили и заглушили другие звуки – ухали, охали, скулили, взрыдывали животные, бывшие когда-то людьми. Те же, что не пили жизни из человечьей чаши, спали безмятежно, глухие к памяти своих былых превращений; среди этих тихонь находились и первенцы бытия. А ведь и они могут когда-нибудь очнуться в человечью муку».


Потом лягушонок встречает свою жену в своей новой жизни в облике косули. Их сердца сразу подсказали им, кто они есть на самом деле, и их любовь продолжалась, пока её не прервала новая смерть.
«Корчась и задыхаясь, я сумел вспомнить о том, что толкалось мне в мозг и душу, когда я шёл от мёртвой Алисы: это не конец, будет ещё тоннель... А раз так... То когда-нибудь, где-нибудь... Пусть через тысячи лет, через все превращения и муки... Господи, прости мне хулу на тебя... Господи, воля твоя!»

– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
и дикие звери, и в чаще лесные деревья.
– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
теперь говорят за меня беспокойные листья осины.
– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
и грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...
– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
и все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
и все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы...
                                                                    
                                                              (В. Блаженный)  

Когда-то я «наступила себе на горло», не написав Нагибину, а столько хотелось ему сказать в связи с его «Синим лягушонком», я была совершенно потрясена этой вещью. Прочитала её впервые в «ЛГ», вырезала, ночью под подушку клала, обчитывала ею друзей по телефону. Потом Давид, приехав из Москвы, рассказывал, как встретил Нагибина в коридоре «Книжного обозрения» и сказал ему, что всюду ищет для жены эту книжку, нет ли у него хоть одного экземпляра. Нагибин тут же повёл его в один из кабинетов, где лежали штабелями кипы этого «лягушонка». Так эта книжка и осталась нераспроданной, прошла незамеченной и критиками, и читателями. Вскоре Нагибин умер. Почему я тогда не написала ему? Не решилась. Не хотела отрывать от дел, думала, ну зачем ему мои излияния, ахи-охи? Не надеялась на ответ. А потом я узнала, что он отвечал на все письма, каждый вечер отвечал на письма — это был строго соблюдаемый ритуал, и мне было безумно жаль, что я лишила себя каких-то его слов, обращённых ко мне, как это было бы для меня важно и дорого.
Никогда не нужно наступать на горло своим порывам, надо писать письма живым людям, это нужно им, но в первую очередь нам самим. Чтобы не пришлось потом писать в пустоту...

За последний месяц

Август 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Подписки

RSS Atom

О себе:

Родилась и живу в Саратове. Филолог, литературовед, публицист. Читаю публичные лекции о поэтах разных стран и эпох. Автор 18 книг стихов, литературных эссе и критических статей. Публиковалась в литературно-художественном альманахе "Саратов литературный" (2000), в приложении к журналу "Арзамас" "Зелёная лампа" (Нью-Йорк, 2003), в журнале "Эдита" (Германия, 2010), в Интернет-альманахе "Порт-фолио" (Монреаль, Канада, 2010), в журнале "Русское литературное эхо" (Израиль, 2011), в журнале "Сура" (Пенза, 2011). Лауреат 13-го Международного конкурса поэзии " "Пушкинская лира" (Нью-Йорк, 2003). Победитель конкурса юмористической миниатюры (Интернет-портал "Планета писателя", 2010). Финалист 5-го Международного конкурса поэзии им. Владимира Добина (Ашдод-Израиль, 2010). Номинант Международного конкурса "Согласование времён" на Турнир поэтов (Киев, 2010). Дипломант Международного конкурса на соискание Большой поэтической премии "Серебряный стрелец" (Лос-Анджелес, США, 2011)

Ссылки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Taylor Savvy