Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

"О, этот юг, о, эта Ницца..."

1183341_original

-


* * *

О, этот юг, о, эта Ницца...
О, как их блеск меня тревожит —
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет — и не может...
-
Нет ни полета, ни размаху —
Висят поломанные крылья —
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья...

-

Фёдор Тютчев
-

1864

Ну как же мне отнять тебя?..







 

х х х
 

Ну как же мне отнять тебя, оттаять?

Ну не могу я там тебя оставить!

Я лестницу воздушную сплету

из слов твоих, из снов моих и слез,

и ты ее поймаешь на лету.

Я это говорю почти всерьез.

По лестнице карабкаюсь я к Богу,

и, кажется, совсем еще немного…

Но в сторону относит ветер времени,

и тонешь ты опять в кромешной темени.



 

х х х
 

Никак не привыкну, никак не привыкну,

что больше к тебе никогда не приникну,

что больше твой голос уже не услышу.

Лишь ветер траву на могиле колышет.


 

Уже никогда мне не вымолвить «мама»,

не быть самой лучшей и маленькой самой.

Мне утро не в радость, мне солнце не светит.

Впервые одна я осталась на свете.



 
 

х х х
 

Карман Вселенной прохудится,

дыру во времени разъяв,

и я впорхну туда, как птица,

и прошлое вернется в явь.
 

Я проскользну в ушко иголки,

эпохи, вечности, судьбы,

прильнув щекой к твоей заколке.

Ах, если бы, ах, если бы…
 

***

Вот колокольчик. Ты в него звонила,

когда меня хотела подозвать.

Теперь твоя кровать — твоя могила.

А мне могилой без тебя — кровать.
 

Вот колокольчик на лугу зелёном.

Мне кажется, я слышу звон стекла...

И воздух колокольным полон звоном -

то по тебе звонят колокола... 


 

***

Дом твой на Сакко- Ванцетти

я обхожу стороной.

Страшно при солнечном свете

видеть балкончик родной.
 

Здесь ты, прикрывшись от солнца,

долго смотрела мне вслед.

Сердце моё разорвётся,

взгляд твой не встретя в ответ.
 

Страшно окошко слепое -

словно бельмо на глазу.

Ты уплыла в голубое.

Я погибаю внизу. 
 

х х х
 

Я маленькою видела тебя.

Какой был сон ужасный… Что он значит? –

Чуть свет звонит, мембрану теребя. –

Как ты, здорова ль, доченька? – И плачет.
 

Никто так не любил своих детей,

так слепо, безрассудно, так нелепо,

бездумно, без оглядки, без затей…

За что тебя мне ниспослало небо?
 

А мне все снится: набираю твой

я номер, чтоб сказать, что буду поздно,

мол, спи, не жди… А в трубке только вой

степного ветра, только холод звездный.
 

И просыпаюсь… Горло рвет тоска.

В ушах звучат твои немые речи.

Как от меня теперь ты далека.

Как долго ждать еще до нашей встречи.



 

***

Тянешься ко мне стебельками трав,

звёздочкой мигаешь мне за окном.

Жизнь мою ночную к себе забрав,

ты ко мне приходишь небесным сном.
 

Я хожу по нашим былым местам,

говорю с пичужкой, с цветком во рву.

Пусть тебе ангелы расскажут там,

как я без тебя живу-не живу.
 

Твой пресветлый образ во всём вокруг.

Я тебя узнаю во всех дарах.

И надежда греет: а вдруг, а вдруг...

Пусть в иных столетьях, в иных мирах...

 

http://natalia-cravchenko2010.narod2.ru/Mama.pdf

Спасение стрижа







Однажды летом Давид принёс с улицы чёрный комочек. Это был стриж-птенец, выпавший из гнезда. Оставить его на земле значило обречь на смерть в лапах кошки. Я устроила стрижу гнёздышко на балконе, уложив в коробку, застеленную тряпками, задвинув её под лавку и занавесив сверху от солнца. Внешность птицы меня поразила: круглая крепкая голова с внимательно и сурово изучающим меня круглым глазом, мощный размах крыльев, стремительный хвост, хищные цепкие когти. В нём не было ничего жалкого, сиротливого, суетливого, как в других кормившихся у меня птицах. Казалось, он совсем не боялся меня, от которой теперь зависела его судьба, не признавал за мной права сильного. Когда я брала его в руки, сердце птенчика не трепыхалось под кожей, а билось спокойно и мерно. Глаз смотрел серьёзно и почти презрительно. Мне становилось не по себе. Что-то дьявольское было в этой птичьей твари.
 



Еду, которую я ему подкладывала, стриж игнорировал. Воду, правда, пил.
Потом от подруги, поступавшей на биологический, я узнала особенности содержания этой особи. Оказывается, кормить её было бесполезно: стрижи питались лишь насекомыми, обитавшими высоко в воздухе, нашей земной пищи не признавали. В июне-июле их особенно много выпадает из гнезд, так как родители перекармливают птенцов, они делаются слишком тяжёлыми и взлететь не могут. Они вообще никогда не могут взлететь с земли, только с высокой точки: с крыши или балкона. Но предварительно их надо подержать голодными дня три, чтобы они похудели и стали более лёгкими для взлёта.
Уяснив все эти премудрости, я взялась за дело спасения стрижа. К ночи он засыпал, принимая при этом вид трупа: видя его закатившиеся глаза и приоткрывшийся клюв, я каждый раз пугалась, но с первыми лучами солнца стриж оживал. Вообще птица была на редкость жизнестойкой. Я проникалась всё большим уважением к его независимости, бесстрашию и абсолютной уверенности в благополучном исходе своей судьбы. Казалось, он знал что-то такое, что мне неведомо. Словно его вёл по жизни некий птичий ангел-хранитель, зорко наблюдая за ним с высоты, а я была лишь орудием этого провидения. И отношения наши с ним складывались не по принципу хозяина-спасителя и его подопечного, а напоминали что-то совсем противоположное, где повелителем и владыкой был стриж, а я бестолково и подобострастно старалась угадать и выполнить его волю.



На третий день я обнаружила птенца на балконной двери, по которой он целеустремлённо карабкался куда-то вверх, альпинистски цепляясь за сетку мощными когтями. Я поняла, что он уже созрел для полёта. Давид встал под балконом – для страховки, чтобы поднять птенца, если он окажется ещё недостаточно лёгким, а я не без трепета взяла его в правую руку и – как учила подруга-биолог – с силой запустила ввысь. Стриж сначала резко пошёл на снижение, но перед самой землёй неожиданно взмыл и стал стремительно набирать высоту. Я провожала его взглядом, насколько хватало пространственного обзора. Потом прошлась по окрестным дворам с дозором: не упал ли где под кустом. Стрижа нигде, к счастью, не было. Он обрёл свой дом в небе.


 

С тех пор каждый год, сидя на балконе с книжкой, или наблюдая в окне стрижиные виражи, я пытаюсь угадать, какой из них мой. Порой они пролетают совсем рядом, и однажды мне показалось, что один из стрижей прочертил траекторию над моей головой, словно автограф оставил. Может быть, это и был мой приёмыш?

Она летит, свободная от пут...
Привет, пичуга, как тебя зовут?
Дай пёрышко от твоего пера,
чтобы легко писалось мне с утра!

Летит, как пух, что от Эола уст,
и мир уже не беспросветно пуст.
Пернатая надежда в небесах
летит и мир качает на весах.

В стране, где все привыкли падать ниц,
жить обучаюсь по законам птиц.
И никогда – хоть плачу и бешусь –
от птичьих прав своих не откажусь!


Голубчик голубь







 В продолжение "птичьей" темы, начатой в предыдущем посте.
У меня давняя привычка по утрам кормить птиц. Стоит мне выйти на балкон - слетаются воробьи, близко, чуть не на руки садятся. Когда-то я писала:

Я хлеб крошу воробушкам -
то манна им от Бога.
Голодные утробушки
насытиться не могут.

Второй украл у первого,
а третий - у второго...
Судить их нашей мерою?
К ним жизнь и так сурова.

Полным-полна коробушка,
и хватит этих крошек
для каждого воробушка.
Люблю я этих крошек!

Однажды, выйдя из подъезда, обнаружила на земле выпавшего из гнезда воробьёнка. Он скакал по траве, неуклюже подпрыгивая, не умея взлететь. Я подняла, посадила на акацию. Воробей замер, вцепившись в ветку, боясь упасть в лапы кошке. Над ним кружилась воробьиха. Уборщица крикнула мне с лавочки: "Его мать учит летать!" Я ушла по своим делам, но беспокойство за судьбу птенца не оставляло, то и дело вспоминала: как он там? цел ли? Когда вернулась - его на акации уже не было. Но утром - вот чудо! - они прилетели ко мне на балкон - воробьиха с дитёнышем. И на раз ещё прилетали потом, и мать при мне демонстративно кормила воробьёнка: крошками в рот.
Утром балкон наполнялся птичьими трелями: воробьи галдели - качали свои птичьи права. Если я вдруг забывала вынести им вожделенный корм, пернатые находили способ напомнить мне о моих обязанностях: стучали клювами в то окно, где я в тот момент находилась - в кухне, где готовила завтрак, или в комнате, где обычно пишу у окна. Они вертели головками, вглядываясь вглубь комнаты, топорщили пёрышки, стреляли в меня глазёнками-бусинками: "Ну что же ты, мол? Забыла про нас? Мы же тут, мы тоже есть хотим!" Попробуй не дай. Всё правильно. Мы в ответе за тех, кого приручили. "Воробышки игривые, как детки сиротливые, прижались у окна". Это были первые строчки, прочитанные мной у Есенина ещё в детстве, и с тех пор я всегда смотрела на этих бесцеремонных зверёнышей взглядом есенинской умилённой нежности и жалости.
Потом на балкон стали прилетать голуби. Их было гораздо больше, чем могло поместиться на дощатом пятачке, они шумно теснили друг друга, крошки и зёрна разлетались в разные стороны, не доставаясь никому, а хрупкие воробышки только издали могли наблюдать за трапезой "старших", мысленно облизываясь. Я старалась восстановить справедливость: прогоняла голубей ради более слабых и маленьких.
Но однажды прилетел голубь без ноги. Хотела было прогнать и его, но рука застыла в воздухе: я увидела его увечность. Голубь был странным: он смотрел на меня, абсолютно не пугаясь, даже когда я подошла вплотную. Ручной? Больной? Сумасшедший? Самоубийца? Может, среди голубей тоже такие бывают... Я вынесла ему крошек. Он ел чуть ли не с руки. А поев, ещё долго не улетал. Сидел, нахохлившись. Мне подумалось, что ему, наверное, некуда лететь. Может быть, потерял свою голубку, и теперь ему всё равно, что с ним будет. Когда-то в детстве слышала сентиментальный романс:

Стонет сизый голубочек,
стонет он и день и ночь.
Миленький его дружочек
улетел навеки прочь...




И как-то сами собой сложились стихи:
 

Голубь
 
Я еле отскребла балкон
от голубиного помёта,
отныне объявляя: вон! -
исчадьям клёкота и лёта.

 

Но вдруг, нарушив — мой- не мой --
стерильность обновлённых полок,
влетел нахально, как домой,
лохматый странноватый голубь.

 

Я налетела, как гроза,
руками замахав: «А ну, мол!»
А он глядел в мои глаза
и улетать совсем не думал.

 
Какого вам ещё рожна!
Но... что-то было в нём такое,
что я за крошками пошла,
насыпав щедрою рукою.

 

Он был калекой: без ноги.
С боков повыдернуты перья.
Он ел доверчиво с руки,
как будто знал меня издревле.

 

И вдруг всплыло, стуча в виски:
романс, как сизый голубочек
всё стонет, стонет от тоски,
что улетел его дружочек.

 

Я отзывалась на него
какой-то нотой одинокой
и понимала, как никто,
своей душою одноногой.





Видимо, раньше, в далёком прошлом, другое было отношение к голубям. Не случайно самые ласковые слова и самые светлые понятия связаны у нас с их именем: голубчик, голубушка, голубое небо, голубизна... А однажды у меня была чуть ли не мистическая встреча с другим голубем. Я сидела на лавочке в сквере. Он подошёл ко мне близко-близко. Я бросила ему кусочек от вафельного стаканчика мороженого. Голубь даже не посмотрел в его сторону. И даже не взмахнул крыльями. Он смотрел мне прямо в глаза. Каким-то почти человечьим взглядом. Мне стало не по себе. Вспомнились сказки, когда зверь или птица вдруг начинали говорить человеческим голосом... Я встала, пошла по аллее, и мне казалось, что деревья вокруг как-то очень осмысленно шумят мне навстречу и вдогонку, словно повторяя дорогие незабвенные имена. Я шла с закрытыми глазами, и солнце так тепло касалось меня своими весенними лучами, и ветер так ласково теребил волосы, что это было слишком по-человечески для неодушевлённых материй. И на ходу складывались строчки:
 

Слишком ласковый и трепетный для ветра
мои волосы ласкал средь бела дня.
Слишком яркий, слишком солнечный для света
фотовспышкою преследовал меня,

словно где-то сохранить хотел навеки...
Мне казалось, это сказка или сон.
Я смежала и распахивала веки.
Кто-то был со мною рядом, невесом.

Странный голубь, отвергая хлеба ломоть,
так осмысленно в глаза мои глядел,
словно он меня навек хотел запомнить
для каких-то недоступных высших дел.

 

Ледников души растапливалась залежь,
и прощалась кем-то вечная вина.
Я одна отныне знала, только я лишь,
настоящие их знала имена...




воронье счастье

 




Прочитала у Светланы Бартоховой пост о воронах http://bartohova.livejournal.com/    и нахлынули собственные ассоциации. С одной стороны - да, народный страх, примета-пророчество, сама когда-то писала:

Вспугнув мою печаль бумажную,
взметнётся полчище воронье,
предвестием, что что-то важное
мы потеряем, провороним...
Кружа над скверами и парками
и навевая страх пещерный,
опять вороны мне накаркали
судьбы моей конец плачевный...




А с другой стороны - удивительная птица. Часто встречаю её в скверах, на улицах (хоть и на свалках - что ж такого, кушать всем хочется) и всё больше поражаюсь её уму, сноровке, какой-то почти человечьей разумности существования.
 Однажды бросила вороне кусочек мяса - долго искала бездомного пса, но так и не встретила по дороге, и решила скормить вороне. Меня поразило, что пока она ела, её товарки почтительно стояли поодаль и внимательно смотрели - не как она ест, а на мои руки, не кину ли чего и им. Вот это выдержка! Сначала я подумала, что это какой-то вожак стаи, "глава" их племени, но потом убедилась, что такое же корректное уважительное отношение у них к любой вороне, вне зависимости от субординации, если, конечно, она у них имеется. Ни зависти, ни попытки отъёма, что сплошь и рядом мы наблюдаем у голубей и воробьёв, я даже зауважала эту птичью породу. Об их уме я знала и раньше (однажды видела, как ворона, не умея разгрызть чёрствый бублик, положила его на трамвайные рельсы и подождала, пока его раскрошит трамвай, в другом случае - размочила в луже), но об их "хорошем воспитании" узнала впервые. У меня даже тогда стихотворение написалось:

Есть место у конца вон той аллеи,
где дерево растёт наискосок.
Люблю смотреть, как вечер там алеет,
ворона треплет брошенный кусок.

Другие - никогда не отнимают
при этом, это вам не воробьи,
а трапезе счастливицы внимают
и молча смотрят на руки мои.

И мысль мелькнула - впрочем, это глупость, -
мол, мясом я ворону подкуплю,
чтобы она прокаркала не грубость,
а что-то вроде: "Я тебя люблю".



Светлана пишет о воронах с раздражением:"...степенно и нагло расхаживают по траве и асфальту". Точно подмечено! Но меня эта их "самодостаточность" почему-то умиляет. Сейчас народилось много воронят - расхаживает, в основном, молодая поросль, и я, как зачарованная, слежу за их гордой, пружинистой, уверенной походкой - этаким гоголем, маленьким хозяином жизни - цок-цок-цок - "по дорожке, по бульвару, по всему земному шару"... На меня  - ноль внимания, посторонись, впереди - ясная цель, светлое будущее в виде червячка или корки... Такое в этом доверие к земле, к жизни. Даже завидно стало: мне бы так.)) И хочется верить, вопреки народным прогнозам: к добру это, право слово, к добру! К счастью.