Category: религия

Верю я в Бога или не верю я в бога

Оригинал взят у nmkravchenko в Верю я в Бога или не верю я в бога



     



Меня часто спрашивают, верю ли я в Бога. Не могу ответить на это ни да, ни нет. И то и другое будет неправдой.  Для меня Бог - это любовь близких, любовь к ним и их любовь ко мне, которая продолжается и после смерти. И когда я смотрю на небо - я вижу прежде всего их глаза. Как писал Поль Верлен: "Это с неба на тебя смотрит чей-то взор, любя". И я писала об этом:

"Разгадывать звёздный ребус,
 подслушивать Божий глас...
 Мне кажется, что всё небо -
 из чьих-то любимых глаз".


         


На этот вопрос, по-моему, невозможно ответить однозначно (если быть честной перед собой). Когда Карла Проффера спросили: «Верующий ли Вы человек?» – он ответил: «Ещё нет». Нельзя убедить или принудить кого-то прийти к Богу. Душа должна созреть для этого сама, в свой час. Как писал Блок, «не мучь, не трогай, не понуждай и не зови. Когда-нибудь придёт он, строгий, кристально-ясный час любви». 

Аполлон Григорьев в стихотворении 1843 года, обращаясь к любимой девушке, писал:

Оставь меня… страдал ли много,
иль знал я рай,
и верю ль в жизнь, и верю ль в Бога –
не узнавай.

Почти тот же запрет на вторжение в личное читаем у Александра Кушнера:

Верю я в Бога или не верю я в бога,
знает об этом вырицкая дорога,
знает об этом ночная волна в Крыму,
был я открыт или был я закрыт ему.


А с прописной я пишу или строчной буквы
имя его, если бы спохватились вдруг вы,
вам это важно, Ему это всё равно.
Знает звезда, залетающая в окно.

И вообще это частное дело, точно.
И не стоячей воде, а воде проточной
душу бы я уподобил: бежит вода,
нет, – говорит в тени, а на солнце – да!

Если говорить о себе, то я не являюсь формально верующей, хотя уважаю право людей верить так же, как и право быть атеистом. Мне трудно охарактеризовать свою позицию однозначно. Я всё-таки считаю, что какой-то внутренний смысл во всём, что существует, есть. Полная неосмысленность, отсутствие духовной теплоты в мире для меня так же неприемлемы. В какой-то мере это, наверное, религиозное чувство, хотя оно не выливается ни в какую религиозную систему, в веру в  догматы.



Я верю в судьбу. В то, что всё не зря в этом мире, не случайно. Заболоцкий говорил: «О, судьба знает, что делает! Судьба сценарна». Я верю, вернее, чувствую, что свет и мрак в душе зависят не от чьей-то человеческой, довлеющей силы, но от чего-то безымянного. Это и есть, если можно так выразиться, минимальный масштаб моей набожности.
Без этого ощущения какой-то мистической предопределённости всего сущего была бы невозможна моя поэма "По ту сторону света": http://nmkravchenko.livejournal.com/203451.html , где я попыталась представить, что нас может ожидать там, за гранью реального бытия. Поскольку никто в точности этого не знает, то я попыталась представить свою версию. Одна женщина мне потом попеняла в письме: «Вы так и не дали чёткого ответа, что же там, на том свете». Да, чёткого ответа на это у меня нет. Есть нечёткий.
У Баратынского есть такие строки: «Я не хочу притворным исступленьем обманывать ни юных дев, ни муз». Вот и я не хочу обманывать ни своё сердце, ни свой ум, ни своих читателей. У меня вызывают недоверие люди, которым всё и всегда ясно, которые видят мир в чёрно-белом свете. Не менее, чем воинствующие атеисты, неприятны и воинствующие верующие. Вспоминается, как один слушатель выговаривал мне по поводу предстоящего вечера Бродского: «А вы что, не знаете, что в пост нельзя рассказывать о неправославных поэтах? И вообще, какие-то поэты все у вас... неправославные».

Когда-то, в начале перестройки, зам. секретаря Ленинского райкома Н.Ковырягина вот так же с неодобрением отзывалась о поэтах, которых мы собирались приглашать в ДК «Кристалл», – Евтушенко, Ахмадулину, Дольского, Марину Кудимову: «Какие-то поэты у вас... с душком!» – «Но почему? Вот, например, Окуджава…». – «И Окуджава – с душком!» – отчеканила она.
Эти люди – религиозный ортодокс и партийная функционерка – вроде бы стоят на разных полюсах вероисповедания, но в чём-то близки друг другу. Воинствующие атеисты сейчас не в моде. Не удивлюсь, если та же Ковырягина теперь так же ревностно посещает церковные службы и соблюдает посты, как когда-то следила за чистотой партийной идеологии.
Религиозное поветрие охватило и творческую интеллигенцию. Очень многие поэты злоупотребляют церковной терминологией, в их стихах постоянно звучит тема: я и Бог. Это, по меньшей мере нескромно, так как предполагается, что Бог читает стихи данного поэта и как бы состоит с ним в переписке. О подобных случаях А.Кушнер с иронией писал: «Духовные стихи в журнале публикуя, он думает, что Бог читает «Новый мир». И ещё:


Отнимать у Бога столько времени,
каждый день, во всех церквях, – зачем?
И, придя домой в вечерней темени,
не спросив: А вдруг я надоем?

Вследствие подобных коротких отношений с Господом и упоминаний его имени всуе возникает религиозно-литературная инфляция. В.Ходасевич ещё в 1934 году писал в статье «Кризис поэзии»: «... некоторые молодые поэты в спешном порядке обзаводятся религиозными темами, внутренне им совершенно чуждыми, и соответствующим арсеналом образов. Насколько такая скороспелая литературная псевдорелигиозность недопустима с точки зрения религиозной – говорить не приходится. Будет очень печально и противно, если на Монпарнасе исполнится пророчество Блока: «Скоро каждый чёртик запросится // ко святым местам».
Всех поэтов можно условно разделить на две категории: верящих в Бога и атеистов (последних немного, и они не всегда пребывали в этом качестве, зачастую противореча себе в стихах). Например, Блок, который упрекал Ахматову, что надо писать стихи не как перед мужчиной, а как перед Богом, и о своих ранних мистических стихах говорил, что они писались “не во имя своё, а во имя и перед лицом Высшего”. И в то же время признавался А. Белому: “В Бога я не верю и не смею верить. Мы жалуемся на оскудение души. Но я ни за что не пойду врачеваться к Христу. Я его не знаю и не знал никогда. Пустое слово для меня”.
_               


В статье “Исповедь язычника” он высказывает резко негативные взгляды на современную церковь. Тяготился окружением З. Гиппиус, так как не мог слышать их “возобновляющуюся как холера болтовню о Христе”. Блок упорно сопротивлялся всяким догматическим учениям и теориям: догматике православия и католичества, догматике Мережковского, догматике Рудольфа Штейнера, многочисленным догматикам Вячеслава Иванова. Это сопротивление входило в его понятие о честности, честности перед самим собой.
Очень важным для понимания мировоззрения Блока можно считать его стихотворение “Девушка пела в церковном хоре”. Блок не приемлет лжи во спасение. То, что обещает нам вера в облике прекрасной девушки с её сладкозвучным пением, – ложь. Истина в том, что “никто не придёт назад”. И надо иметь мужество глядеть в глаза жестокой реальности. Каждое своё публичное выступление Блок неизменно заканчивал этим стихотворением. Значит, оно было особенно важным для него.
Атеистом считался А.Фет.  Обращения к Богу в его стихах – поэтическая условность. Атеистом – как ни странновато звучит это слово по отношению к тончайшему и великонравственному поэту – был И. Анненский.



Я потерял Бога, – пишет он в 1904 году, – и беспокойно, почти безнадёжно ищу оправдания для того, что кажется справедливым и прекрасным”. Нравственное оправдание он ищет вне религии. Н. Гумилёв писал об Анненском: “Он борется за своё право не верить с ожесточённостью пророка”.

В небе ли меркнет звезда,
пытка ль земная всё длится,
я не молюсь никогда,
я не умею молиться.

Однако помимо канонически верующих ортодоксов и убеждённых атеистов существует третья категория поэтов, которых можно назвать богоборцами. В своих стихах они упрекают, осуждают, проклинают Творца, кощунствуют и богохульствуют, то есть вроде бы отрицают, но то, с какой запальчивостью и с какой болью они к нему взывают и апеллируют, доказывает тем самым признание его существования. В таких стихах трудно понять до конца, верят ли их авторы, хотя бы на подсознательном, генетическом уровне или это просто поэтический прием, и под Богом они подразумевают некоего трансцендентного собеседника, условную Высшую силу. Бог в представлении многих поэтов, философов – это не церковный Бог, а нечто большее, некий абсолют, включающий такие понятия, как Дух, Добро, Совесть, Истина. У религии много общего с поэзией. Это отметил ещё Жуковский в своей формуле: “Поэзия есть Бог в святых мечтах земли”. Подробно об этом - в моём эссе "Богоборцы".


Поль Гюстав Доре. Иаков, сражающийся с ангелом.
_
Послушайте  песню Владимира Мишле на мои стихи, прозвучавшую в Москве на Х съезде композиторов в исполнении хора Лицовой: "Утоли моя печали"

       

Всё, что живущим хотел я сказать напоследок...

Оригинал взят у nmkravchenko в "Всё, что живущим хотел я сказать напоследок..."







15 октября 1921 года родился прекрасный, уникальный, но, к сожалению, ещё многими не дооцененный, непонятый и непрочитанный до конца русский поэт Вениамин Блаженный (Айзенштадт).
_

20359fc90f1f832abdf8a46194bcf58c4d325b80978784


Руки возложены — чьё это бремя на темени?
Что я провидеть в пророческом должен испуге?
Может, это ладони шершавые времени?
Может быть, это Христа беззащитные руки?
_

***
– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
и дикие звери, и в чаще лесные деревья.


– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
теперь говорят за меня беспокойные листья осины.


– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
и грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...


– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
и все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
и все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы...



***
И мне роднее щебет птиц
Людских речей пустопорожних,
И нет на свете чище лиц,
Чем лица ангелов и кошек.


И мне понятен их язык,
И глаз замирных выраженье,
И все, что видеть я привык
В их каждом сдержанном движенье.



***
А те слова, что мне шептала кошка, -
Они дороже были, чем молва,
И я сложил в заветное лукошко
Пушистые и теплые слова.


...Они за мною шествовали робко -
Попутчики дороги без конца -
Собаки, бяки, божии коровки,
А сзади череп догонял отца.


На ножке тоненькой, как одуванчик,
Он догонял умершую судьбу,
И я подумал, что отец мой мальчик,
Свернувшийся калачиком в гробу.


Он спит на ворохе сухого сена,
И Бог, войдя в мальчишеский азарт,
Вращает карусель цветной вселенной
В его остановившихся глазах.
_

Читать дальше...

Из цикла "Времена года". Весна.










992159_original


***

Конец зимы, начало лета
соединились в слове этом,
крича на тысячу ладов.
И, как соски, набухли почки –
природы болевые точки –
в предощущении родов.


Праматерь вздохов на скамейке,
весна, смешны твои ремейки,
но вновь, как в юности, клюю
на эту старую наживку,
твою прекрасную ошибку,
вечнозелёное "люблю".


97383548
_

***
Выше окон, выше крыши,
выше солнца синева!
Неужели ты не слышишь,
как во мне кричат слова?

А снега уж не отбелишь,
в лужах моют их лучи...
О тебе лишь, о тебе лишь
и капели, и грачи.

В мире мне, как в шубе, тесно,
и сосулькой тает грусть.
Я шепчу тебя, как песню,
как молитву, наизусть.

И несёт всё выше, выше
тёплой нежности волна.
Неужели ты не слышишь,
как во мне кричит весна?



9793_640


* * *

"Весна" Боттичелли, "Весна" Боттичелли,
летящие линии в солнечном теле,
струящийся, плавный, томительный танец,
шары золотые, хитонов багрянец.

О чудо чудес, "боттичелиев контур",
мазок, убегающий вдаль к горизонту.
В изломах материй и складках капризных –
сознание хрупкости, зыбкости жизни.


В изменчивых лицах мадонн Боттичелли
есть то, что мы втайне от жизни хотели,
всё то, что пленяет нездешнею властью –
пронзительно-чёткая формула счастья.



tregrazie


* * *

Недо-весна: недо-вода,
недо-тепло, недо-одежда.
Между дождём и солнцем между,
как между нет и между да.


Расплывчатость всего, что тало
и что устало быть зимой...
Мне кажется, я начертала
портрет поэзии самой.



весна ранняя



***

Я о тебе давно не плачу,
но это помнится до слёз:
тот волжский плёс, песок и дача.
И сосен шум. И шум берёз.


Росою травы набухали,
и шишки падали в тиши.
Благоухая, колыхали
речную заводь камыши.


И пароход гудел от боли,
перекрывая шум берёз.
Всё то, что быть могло с тобою,
он на борту своём увёз.


А я всё помню этот шорох
и плеск заливистой волны,
и зелень глаз твоих весёлых,
неотделимых от весны.

_

***

Образ Ваш леплю я и малюю
на холсте души тайком, как тать.
Уходите — мысленно молю я,
чтоб о Вас могла я помечтать.


Мне не надо приторного лета
с его жарким и липучим ртом.
Слаще тайна смутного рассвета –
мятный поцелуй весны со льдом.




***

Земля — наш дом, который Бог покинул.
Забыло небо цвет свой неземной.
Который год, который век уж минул,
а всё никак не встретиться с весной.


Душа — потёмки, как письмо в конверте,
которое не следует читать.
Любовь не стоит слов. Не стоит смерти.
Страшнее кары эта благодать.


Я говорю, как дерево листвою,
доверив горло ветру и листу.
О неба нищета над головою!
Весь мир тщета, как выкрик в пустоту!


Ужель судьба, душою кровоточа,
среди чумы творить свои пиры?
И нежность тем давать, кто взять не хочет,
и тем дарить, кто оттолкнёт дары?

_

***

Весенней грозы отрезвляющий душ.
Очистится небо от хмури и мути.
Воздушные шарики родственных душ
из рук выпускаю — летите, забудьте!


Не плачь ни о чём, ничего не имей.
Пусть Дух наберёт высоту без боязни,
как детской рукой запускаемый змей,
свободный от уз нелюбви и приязни.


От тяги корней, якорей и оков
отныне и присно пребудь независим.
Лети, задевая клочки облаков,
похожих на клочья стихов или писем.


Звучит журавлиных хоралов помин.
Осенними листьями кружатся лица.
О что же вы сделали с сердцем моим,
что страшно оттуда сюда возвратиться?!


Как больно наткнуться на чей-нибудь взгляд,
скользнувший неузнанно, канувший мимо.
Воздушные шарики в небо летят...
О сколько их, сколько — доныне любимых!



83853171_large_4453296_Viktor_Ciganov_vecher__1_



***

Мне весна эта — не по чину.
Неуместны дары её,
словно нищему — капучино
иль монашке — интим-бельё.

Не просила её грозы я
и капелей её гроши.
Ледяная анестезия
милосерднее для души.


Я привыкла к зиме-молчунье,
её графике и бинтам.
Но куда-то опять лечу я,
неподвластное всем летам.


Ну куда же с посконной рожей
в этот тесный цветной наряд?
Как травинка, асфальт корёжа,
рвусь в небесный калашный ряд.

_

***

Ни с орбиты ещё, ни с ума я
не сошла, и чумные пиры
принимаю твои, принимаю
и удары твои, и дары.


Распахнулись небесные вежды.
Ищет радуга встречной руки.
И надежды в зелёных одеждах
оживают всему вопреки.



4129

"Умер я, сентябрь мой..."



 




8 сентября 1983 года умер поэт Леонид Губанов Сегодня — день его памяти.
_
Здравствуй, осень, нотный гроб,
жёлтый дом моей печали.
Умер я – иди свечами.
Здравствуй, осень, новый грот.
_

Умер я, сентябрь мой,
ты возьми меня в обложку.
Под восторженной землёй
пусть горит моё окошко!
_


_
Мы себя похоронили -
ни уздечки, ни седла,
только крылья, только крылья,
только песня нам с утра.
_
Только птицею взвиваться,
небеса благодарить,
никогда за хлеб не драться,
а парить, парить, парить!
_
И своим орлиным оком
Видеть то, что проще нас, -
люди ходят ведь под Богом,
мы живём у Божьих глаз.
_
И летаем, и воркуем
Гимн неслыханный вдвоём,
нас стреляют, мы – ликуем!
Распинают, мы – поём!
_
И сгорев, мы воскресаем
Вознесенья вешним днём.
Небо с синими глазами
в сердце плещется моём!..
_

_
Отрок сказочный с обличьем простолюдина, –
был щербатым и губастым, как пескарь,
а душа пылала, как огонь в посудине,
и в глазах была рублёвская тоска.
_

Не печатали поэта, не печатали.
Он оставлен был России на потом.
Словно шапку в рукава – в психушки прятали,
и ловил он, задыхаясь, воздух ртом.
_

Только в пику всем тычкам и поношениям,
козням идеологических мудил,
жизнь брожением была, самосожжением.
Он на сцену, как на плаху, выходил.
_

И распахивал всё то, что заколочено,
словно вены, наши двери отворял,
и лилась потоком кровь его пророчества,
одиночества катил девятый вал.
_

Кровь бурлила и шальное сердце бухало,
и, казалось, наливал ему сам Бог.
Был он братом и по крови, и по духу им –
всем великим собутыльникам эпох.
_

Нет, недаром, видно, так пытал-испытывал
и отметил щедрой метою Господь.
Недостаточность сердечная? Избыточность!
Не вмещалось это сердце в эту плоть.
_

И, пройдя его, слова сияли заново,
и срывали с уст молчания печать.
Невозможно их читать – стихи Губанова.
Ими можно лишь молиться и кричать.
_

Я писала о нём здесь.

Верю я в Бога или не верю я в бога



      




Меня часто спрашивают, верю ли я в Бога. Не могу ответить на это ни да, ни нет. И то и другое будет неправдой.  Для меня Бог - это любовь близких, любовь к ним и их любовь ко мне, которая продолжается и после смерти. И когда я смотрю на небо - я вижу прежде всего их глаза. Как писал Поль Верлен: "Это с неба на тебя смотрит чей-то взор, любя". И я писала об этом:

"Разгадывать звёздный ребус,
 подслушивать Божий глас...
 Мне кажется, что всё небо -
 из чьих-то любимых глаз".


         


На этот вопрос, по-моему, невозможно ответить однозначно (если быть честной перед собой). Когда Карла Проффера спросили: «Верующий ли Вы человек?» – он ответил: «Ещё нет». Нельзя убедить или принудить кого-то прийти к Богу. Душа должна созреть для этого сама, в свой час. Как писал Блок, «не мучь, не трогай, не понуждай и не зови. Когда-нибудь придёт он, строгий, кристально-ясный час любви».  

Аполлон Григорьев в стихотворении 1843 года, обращаясь к любимой девушке, писал:

Оставь меня… страдал ли много,
иль знал я рай,
и верю ль в жизнь, и верю ль в Бога –
не узнавай.

Почти тот же запрет на вторжение в личное читаем у Александра Кушнера:

Верю я в Бога или не верю я в бога,
знает об этом вырицкая дорога,
знает об этом ночная волна в Крыму,
был я открыт или был я закрыт ему.


А с прописной я пишу или строчной буквы
имя его, если бы спохватились вдруг вы,
вам это важно, Ему это всё равно.
Знает звезда, залетающая в окно.

И вообще это частное дело, точно.
И не стоячей воде, а воде проточной
душу бы я уподобил: бежит вода,
нет, – говорит в тени, а на солнце – да!

Если говорить о себе, то я не являюсь формально верующей, хотя уважаю право людей верить так же, как и право быть атеистом. Мне трудно охарактеризовать свою позицию однозначно. Я всё-таки считаю, что какой-то внутренний смысл во всём, что существует, есть. Полная неосмысленность, отсутствие духовной теплоты в мире для меня так же неприемлемы. В какой-то мере это, наверное, религиозное чувство, хотя оно не выливается ни в какую религиозную систему, в веру в  догматы.



Я верю в судьбу. В то, что всё не зря в этом мире, не случайно. Заболоцкий говорил: «О, судьба знает, что делает! Судьба сценарна». Я верю, вернее, чувствую, что свет и мрак в душе зависят не от чьей-то человеческой, довлеющей силы, но от чего-то безымянного. Это и есть, если можно так выразиться, минимальный масштаб моей набожности.
Без этого ощущения какой-то мистической предопределённости всего сущего была бы невозможна моя поэма "По ту сторону света": http://nmkravchenko.livejournal.com/203451.html , где я попыталась представить, что нас может ожидать там, за гранью реального бытия. Поскольку никто в точности этого не знает, то я попыталась представить свою версию. Одна женщина мне потом попеняла в письме: «Вы так и не дали чёткого ответа, что же там, на том свете». Да, чёткого ответа на это у меня нет. Есть нечёткий.
У Баратынского есть такие строки: «Я не хочу притворным исступленьем обманывать ни юных дев, ни муз». Вот и я не хочу обманывать ни своё сердце, ни свой ум, ни своих читателей. У меня вызывают недоверие люди, которым всё и всегда ясно, которые видят мир в чёрно-белом свете. Не менее, чем воинствующие атеисты, неприятны и воинствующие верующие. Вспоминается, как один слушатель выговаривал мне по поводу предстоящего вечера Бродского: «А вы что, не знаете, что в пост нельзя рассказывать о неправославных поэтах? И вообще, какие-то поэты все у вас... неправославные».

Когда-то, в начале перестройки, зам. секретаря Ленинского райкома Н.Ковырягина вот так же с неодобрением отзывалась о поэтах, которых мы собирались приглашать в ДК «Кристалл», – Евтушенко, Ахмадулину, Дольского, Марину Кудимову: «Какие-то поэты у вас... с душком!» – «Но почему? Вот, например, Окуджава…». – «И Окуджава – с душком!» – отчеканила она.
Эти люди – религиозный ортодокс и партийная функционерка – вроде бы стоят на разных полюсах вероисповедания, но в чём-то близки друг другу. Воинствующие атеисты сейчас не в моде. Не удивлюсь, если та же Ковырягина теперь так же ревностно посещает церковные службы и соблюдает посты, как когда-то следила за чистотой партийной идеологии.
Религиозное поветрие охватило и творческую интеллигенцию. Очень многие поэты злоупотребляют церковной терминологией, в их стихах постоянно звучит тема: я и Бог. Это, по меньшей мере нескромно, так как предполагается, что Бог читает стихи данного поэта и как бы состоит с ним в переписке. О подобных случаях А.Кушнер с иронией писал: «Духовные стихи в журнале публикуя, он думает, что Бог читает «Новый мир». И ещё:


Отнимать у Бога столько времени,
каждый день, во всех церквях, – зачем?
И, придя домой в вечерней темени,
не спросив: А вдруг я надоем?

Вследствие подобных коротких отношений с Господом и упоминаний его имени всуе возникает религиозно-литературная инфляция. В.Ходасевич ещё в 1934 году писал в статье «Кризис поэзии»: «... некоторые молодые поэты в спешном порядке обзаводятся религиозными темами, внутренне им совершенно чуждыми, и соответствующим арсеналом образов. Насколько такая скороспелая литературная псевдорелигиозность недопустима с точки зрения религиозной – говорить не приходится. Будет очень печально и противно, если на Монпарнасе исполнится пророчество Блока: «Скоро каждый чёртик запросится // ко святым местам».
Всех поэтов можно условно разделить на две категории: верящих в Бога и атеистов (последних немного, и они не всегда пребывали в этом качестве, зачастую противореча себе в стихах). Например, Блок, который упрекал Ахматову, что надо писать стихи не как перед мужчиной, а как перед Богом, и о своих ранних мистических стихах говорил, что они писались “не во имя своё, а во имя и перед лицом Высшего”. И в то же время признавался А. Белому: “В Бога я не верю и не смею верить. Мы жалуемся на оскудение души. Но я ни за что не пойду врачеваться к Христу. Я его не знаю и не знал никогда. Пустое слово для меня”.
_                 


В статье “Исповедь язычника” он высказывает резко негативные взгляды на современную церковь. Тяготился окружением З. Гиппиус, так как не мог слышать их “возобновляющуюся как холера болтовню о Христе”. Блок упорно сопротивлялся всяким догматическим учениям и теориям: догматике православия и католичества, догматике Мережковского, догматике Рудольфа Штейнера, многочисленным догматикам Вячеслава Иванова. Это сопротивление входило в его понятие о честности, честности перед самим собой.
Очень важным для понимания мировоззрения Блока можно считать его стихотворение “Девушка пела в церковном хоре”. Блок не приемлет лжи во спасение. То, что обещает нам вера в облике прекрасной девушки с её сладкозвучным пением, – ложь. Истина в том, что “никто не придёт назад”. И надо иметь мужество глядеть в глаза жестокой реальности. Каждое своё публичное выступление Блок неизменно заканчивал этим стихотворением. Значит, оно было особенно важным для него.
Атеистом считался А.Фет.  Обращения к Богу в его стихах – поэтическая условность. Атеистом – как ни странновато звучит это слово по отношению к тончайшему и великонравственному поэту – был И. Анненский.



Я потерял Бога, – пишет он в 1904 году, – и беспокойно, почти безнадёжно ищу оправдания для того, что кажется справедливым и прекрасным”. Нравственное оправдание он ищет вне религии. Н. Гумилёв писал об Анненском: “Он борется за своё право не верить с ожесточённостью пророка”.

В небе ли меркнет звезда,
пытка ль земная всё длится,
я не молюсь никогда,
я не умею молиться.

Однако помимо канонически верующих ортодоксов и убеждённых атеистов существует третья категория поэтов, которых можно назвать богоборцами. В своих стихах они упрекают, осуждают, проклинают Творца, кощунствуют и богохульствуют, то есть вроде бы отрицают, но то, с какой запальчивостью и с какой болью они к нему взывают и апеллируют, доказывает тем самым признание его существования. В таких стихах трудно понять до конца, верят ли их авторы, хотя бы на подсознательном, генетическом уровне или это просто поэтический прием, и под Богом они подразумевают некоего трансцендентного собеседника, условную Высшую силу. Бог в представлении многих поэтов, философов – это не церковный Бог, а нечто большее, некий абсолют, включающий такие понятия, как Дух, Добро, Совесть, Истина. У религии много общего с поэзией. Это отметил ещё Жуковский в своей формуле: “Поэзия есть Бог в святых мечтах земли”. Подробно об этом - в моём эссе "Богоборцы".


Поль Гюстав Доре. Иаков, сражающийся с ангелом.
_
Послушайте  песню Владимира Мишле на мои стихи, прозвучавшую в Москве на Х съезде композиторов в исполнении хора Лицовой: "Утоли моя печали"