Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

#главнаякнига (книжный флешмоб). Пост 3.

Картофельный эльф


poster
-

«Картофельный эльф» Владимира Набокова - это о карлике по имени Фред Добсон, выступавшем под таким псевдонимом-кличкой в цирке. Он мал, смешон, добродушен, его никто не принимает всерьёз, женщины подтрунивают и забавляются с ним, как с ребёнком.

Никому не приходит в голову, что это существо тоже может любить и страдать. Этот рассказ поразил меня , пожалуй, сильнее всех других рассказов Набокова. Вроде бы и тема не нова — вспоминается Квазимодо, Чудовище из «Аленького цветочка» с доброй красивой душой и пр., но здесь впервые нам приоткрывают всю подноготную души урода, и мы видим, что он выше, чище и благороднее всех окружавших его красивых и успешных коллег. Фред полюбил жену фокусника Нору, и она однажды уступила его напору — скорее из любопытства или минутной жалости. А он это принял за чистую монету. Фред пытается честно объясниться с мужем женщины, но тот не воспринимает его как мужчину, всё обращая в шутку и фарс. Дама пишет карлику прощальную записку, прося забыть её и уезжает с мужем. Добсон тяжело переживает предательство. Он забивается в глушь Англии и долгие годы живёт в затворничестве, не выходя из дому, не показываясь никому на глаза. И вот спустя восемь лет в его одиноком замке появляется Нора.

«Она болезненно постарела за эти годы. Под глазами были оливковые тени... И от черной шляпы ее, от строгих складок черного платья веяло чем-то пыльным и горестным.

-- Я никогда не думал...-- медленно начал Фред, глядя на нее исподлобья. Нора взяла его за плечи, повернула к свету, жадными и печальными глазами стала разглядывать его черты».

Нора сообщает Добсону, что у неё был сын от него.

«Карлик замер, уставившись на крошечное оконце, горевшее на синей чашке. Робкая, изумленная улыбка заиграла в уголках его губ, расширилась, озарила лиловатым румянцем его щеки.

-- Мой... сын...

И мгновенно он понял всё, весь смысл жизни, долгой тоски своей, блика на чашке..

Фред не может скрыть своей сумасшедшей радости. Он мечтает увидеть сына.

(Дальше хочется цитировать дословно, так как пересказ не может передать того очарования, что следует из волшебного набоковского текста).

«Она взглянула на него сквозь туман слез. Хотела объяснить что-то, переглотнула, увидела, каким нежным и радостным светом весь пышет карлик,-- и не объяснила ничего. Встала, торопливо подняла с полу липко-черные комочки перчаток.

-- Ну вот, теперь вы знаете... Больше ничего не нужно... Я пойду.

... Он ничего не понимал от изумления и счастья, и, когда она ушла, Фред еще долго стоял посреди комнаты, боясь неосторожным движением расплескать сердце. Он старался вообразить своего сына и мог только вообразить самого себя, одетого школьником, в белокуром паричке. Он как-то перенес свой облик на сына,-- сам перестал ощущать себя карликом. Он видел, как он входит в дом, встречает сына; с острой гордостью гладит его по светлым волосам...

Фред хлопнул себя по ляжкам. Он даже забыл у Норы спросить адрес.

И тогда началось что-то сумасшедшее, несуразное. Он бросился в спальню, стал одеваться, неистово торопясь; надел все самое лучшее, крахмальную рубашку, полосатые штаны, пиджак, сшитый когда-то в Париже... Фред сбежал по ступеням крыльца, уже полный новой ослепительной мысли: вместе с Норой поехать в Лондон,-- он успеет догнать ее,-- и сегодня же вечером взглянуть на сына.

Широкая, пыльная дорога вела прямо к вокзалу. Было по-воскресному пустынно, но ненароком из-за угла вышел мальчишка с крикетной лаптой в руке. Он-то первый и заметил карлика. Хлопнул себя по цветной кепке, глядя на удалявшуюся спину Фреда, на мелькание мышиных гетр. И сразу Бог весть откуда взявшись, появились другие мальчишки и, разинув рты, стали вкрадчиво догонять карлика. Он шел все быстрее, поглядывая на золотые часы, посмеиваясь и волнуясь. От солнца слегка поташнивало. А мальчишек всё прибавлялось, и редкие прохожие в изумлении останавливались, где-то звонко пролились куранты, сонный городок оживал и вдруг разразился безудержным, давно таимым смехом.

Не в силах сладить со своим нетерпением, Картофельный Эльф пустился бежать. Один из мальчишек прошмыгнул вперед, заглянул ему в лицо; другой крикнул что-то грубым, гортанным голосом. Фред, морщась от пыли, бежал,-- и вдруг показалось ему, что мальчишки, толпой следовавшие за ним,-- все сыновья его, веселые, румяные, стройные,-- и он растерянно заулыбался, и все бежал, крякая, стараясь забыть сердце, огненным клином ломавшее ему грудь.

Велосипедист на сверкающих колесах ехал рядом с ним, прижимал рупором кулак ко рту, ободрял его, как это делается во время состязаний. На пороги выходили женщины, щурились от солнца, громко смеялись, указывая друг другу на пробегавшего карлика. Проснулись все собаки в городке; прихожане в душной церкви невольно прислушивались к лаю, к задорному улюлюканью. И все густела толпа, бежавшая вокруг карлика. Думали, что это все -- великолепная шутка, цирковая реклама, съемки...

Фред начинал спотыкаться, в ушах гудело, запонка впивалась в горло, нечем было дышать. Стон смеха, крик, топот ног оглушили его. Но вот сквозь туман пота он увидел перед собой черное платье. Нора медленно шла вдоль кирпичной стены в потоках солнца. И вот -- обернулась, остановилась. Карлик добежал до нее, вцепился в складки юбки... С улыбкой счастья взглянул на нее снизу вверх, попытался сказать что-то,-- и тотчас, удивленно подняв брови, сполз на панель. Кругом шумно дышала толпа. Кто-то, сообразив, что все это не шутка, нагнулся над карликом и тихо свистнул, снял шапку. Нора безучастно глядела на крохотное тело Фреда, похожее на черный комок перчатки. Ее затолкали. Кто-то взял ее за локоть.

-- Оставьте меня,-- вяло проговорила Нора,-- я ничего не знаю... У меня на днях умер сын...»

Так заканчивается эта новелла.

Мне трудно сформулировать, что меня так взволновало в ней. Тема маленького человека, очередная иллюстрация к известному изречению: «И крестьянки тоже любить умеют», карлик Нос, ария мистера Икса «Да, я шут, я паяц, так что же...» - вроде бы ничего нового. Но трагедия этого маленького смешного человечка, для которого всё было всерьёз и навсегда — любовь, жажда родства, тоска о семье, мечта о сыне, которому жизнь отказывала не только во всём этом, но даже в сочувствии и сострадании окружающих, даже в праве на то, чем живут все обычные люди, не задумываясь об этом, не ценя, предавая, играя, обманывая, эта трагедия людей, мимо которых мы обычно стараемся поскорее пройти, вдруг встала передо мной во весь рост.